Сердце Стужи

Глава 1. О правильных жертвах

  Руки затекли, пальцы занемели, не двигались, а веревка не ослабла ни на полстолечко. Я и ужом извивалась, и узлы подцепить пыталась — все бестолку. Держала меня веревка крепче некуда. Так даже братья ручищами своими не сжимали, а они крепко сдавить могли, синяки после неделю сходили. На совесть меня привязали.
  В отчаянии запрокинула голову и посмотрела в синее-пресинее небо, изо рта вырвалось облачко пара и полетело высоко-высоко в прозрачную синеву. А окрасится небосвод золотистыми предзакатными сумерками и потянет из леса, что за спиной, стылым и жутким. Скользнет неслышно снежной поземкой, укроет ноги, потянется вверх по стволу, чтобы коснуться губ, вытянуть через них саму жизнь. Сколько тогда продержусь? Против духа льда свой ли слабенький дар поставить смогу? Пожалуй, снежная сущность только порадуется, будет ей тут пир и десерт заодно.
  Вот же сглупила! Раньше следовало догадаться, что родня удумала. И в хмурых взглядах отца не углядела приговора себе и в хмыканьях братьев не угадала. А все потому что редко когда они ласково в мою сторону смотрели, а к чему привыкла, того почти не замечаешь. Стоило, стоило к жалобам охотников прислушаться, возможно, раньше бы предсказала, какую мне долю уготовили.
  Отец да братья лучшими охотниками в округе считались, никогда в силках дичь не переводилась, всегда нам мехов на продажу доставало и мяса к столу. Какое солили, вялили, а после в город отвозили. И птицы много было, словно и вправду держалось на моем роду благословение богини Стужи.
  В наших северных землях, только от ее благоволения все и зависело. Кого невзлюбит, тому только жить да бояться, как бы в заснеженном лесу не показался из-за деревьев беловолосый мужчина — фаворит богини, над всеми нашими землями хозяин. Ближе всех он был ей по сердцу и много лет уж так повелось. Его теперь тоже за божество почитали, хотя, по легенде, был он когда-то человеком. Только имя родное давно позабылось, а называли его Сердце Стужи, не иначе. Всегда шепотом и с оглядкой, не дай боги призовешь ненароком. Говорят, страшен он был лицом, а заместо сердца осколок льда. И только от его желания зависело поможет он человеку или насмерть заморозит. Вот и боялись его пуще лютого зверя.
  У нас же в последнее время такое приключилось: дичь в лесу точно перевелась. Ловушки поутру все пустыми находились, а люди говорили, будто по ночам в чаще вой раздавался. Не иначе дух ледяной там поселился. Его сперва дарами умилостивить пытались, чтобы зверей не пугал, но видимо не по нраву пришлись ему каша наваристая и поросенок молочный. Не та это сущность оказалась, которую обычными подношениями умаслить можно. Тут жертва побольше требовалась. И стал отец хмуро в мою сторону посматривать. Только и тогда я не догадалась, какая мысль его посетила. Ну не могла взять в толк, будто дочь родную в лес потащит.
  Да только это я его отцом считала, а в семье меня иначе как подкидышем и не называли. Было дело, набрел молодой охотник в лесу на человека. Лежал тот без движения, а снег уже и тело замел наполовину. Осторожно подкрался охотник к сугробу, пригляделся, а оказалось, что то девушка, сознание потерявшая, в лесу замерзала. Одна-одинешенька, ни вещей при ней никаких, ни одежды теплой. Еле-еле дышала к тому времени.
  Вот он ее домой и забрал, а дальше отогрел, приютил. Через годик у находки той ребенок родился. Охотник, конечно, жениться не думал, кто же на безродной женится. Девушка-то не помнила откуда она, где дом родной и люди близкие. А у парня невеста была на примете, а поскольку благоволила ему Стужа, то обещал охотник в будущем очень состоятельным мужем сделаться. Только и Найдену он свою никуда не отпускал.
  Слышала я однажды, что не раз и не два она пыталась от доли такой убежать и в лесу скрыться, только разве спрячешься, когда тому, кто ее держал, в округе каждый кустик, каждое дерево знакомо. Возвращал он ее, а еще думал, будто ребенок непокорную удержит. Не угадал. Сбежала и от него, и от меня. Туда сбежала, где никто не отыщет, откуда никто не вернет — в светлые небесные чертоги. И жилось ей там, думаю, слаще, чем мне у родни моей неприветливой.
  Стоит ли говорить, что отец не очень меня жаловал. Редко я от него доброе слово слышала, все больше попреки и фразу любимую: ‘Благодарна будь, что в лес не гоню’. И сыновья, от законной жены рожденные, когда подрастать начали, эту манеру хорошо переняли. Вот тогда я наловчилась от их ручищ, любящих за косу дернуть или синяков наставить, ускользать и прятаться, чтобы не отыскали. Пригодилось бы мне то умение и в этот раз, кабы сообразительней оказалась.
  Из леса вдруг потянуло холодом и я вздрогнула, но не от ледяного дыхания, больше от ужаса. Мороз пока был не страшен, хотя кто другой продрог бы уже до костей. Из одежды на теле только платье тонкое, золотистое, все так и сверкало в заходящих лучах солнца. Жертву ведь нужно красиво приодеть, показать духу — вот оно, твое подношение, прими и не гневайся на нас больше.
  Мачеха когда в комнату завела, наряд, на кровати разложенный, показала, признаться, кольнуло меня, пробрало до самого сердца. Отец его когда-то из города привез, не для меня, для дочки младшей, на приданое, хотя той пока лишь восемь зим минуло. Но красивое оно оказалось, глаз не отвести. Сперва золотое платье на тонких лямочках надевалось, все сверкающее, переливающееся, а поверх него пышное, из тонких кружев сплетенное. И досталось же мне такое чудо надеть в последний день жизни. Родня для монстра не поскупилась.
  В общем, когда я в те кружева вцепилась, насилу оттащили, да только верхний невесомый наряд уже в лохмотья превратился. Решили тогда только в нижнее платье нарядить, и его натягивали чуть ли не всей родней. Сопротивлялась я изо всех сил.
  Наверное, не вырасти я такой колючкой, и пожалеть могли бы, поплакали напоследок, а так привязали в тонюсеньком платье к дереву и побыстрее из леса убрались, на прощальные слова не тратя времени. Отец только посмотрел и сказал: ‘Вся в мать, такая же неблагодарная. А ведь я ей жизнь спас. Вот и ты за родню не переломишься’. Сплюнул в сердцах и ушел.
  И снова дохнуло по коже морозом, даже тонким ледком плечи взялись. Правда, тут же растаяло. Меня дар грел, тот самый, что от матери достался. Больше во всем роду у нас чародеев огня не было. Жаль, только очень слабо он проявлялся. Люди говорили, чародеи жили далеко-далеко в теплых краях, где никогда зиму не знали, и огонь их внутренний был столь силен, что не только духа ледяного на месте мог истребить, но и веревки, тело связавшие, вмиг бы пережег. А я могла лишь стоять сейчас возле дерева и не мерзнуть. Да еще маму вспоминать, точнее представлять, ведь не видела ее никогда. Мой первый вздох в тот миг прозвучал, когда она в последний раз выдохнула. Зато именем успела наградить, больно редким для наших мест, а потому чужим. Весной назвала или Вессой, как все вокруг обращались.
  — Шшш, — прошуршало по ногам и я вновь вздрогнула.
  Пушистый белый снег пришел в движение, потянулся тонким ручейком, укрыл ступни в матерчатых туфлях. Веревка обледенела, воздух словно застыл. Мое дыхание раскалывалось теперь на крошечные сосульки, со звоном опадавшие вниз. Солнышко скрылось за деревьями и больше не грело и не берегло меня от страшного духа. Тот же мигом учуял в лесу живую душу и устремился к ней, желая поглотить поскорее. Я не видела его, но чувствовала как там, позади, установилась мертвая тишина, даже ветерок стих.
  И хотя сила текла и текла по телу, а все же губы от холода побелели, кожа мурашками взялась и озноб прокатился вдоль позвоночника. Я глаза закрыла, дар призывая, а когда согрелась и открыла вновь, то едва не заледела от страха. Покачивался в сумрачном воздухе чуть прозрачный белесый силуэт. Космы спутанные серые едва земли не касались, фигура точно куль бесформенный, четко лишь лицо с глазами светящимися да широко раскрытым ртом обозначалось. С жадностью дух ко мне потянулся в поцелуе прильнуть.
  Я отшатнулась, вдавилась всем телом в холодное дерево и спина начала к стволу примерзать. Закричала бы, но воздуха не было для крика и смысла не было в мольбе. Кого могла попросить о помощи, кому свой стон адресовала бы? Не находилось для меня спасителей в этом заснеженном лесу, в такой миг лишь богам о спасении молиться, но и те вряд ли услышат.
  Сердце… — я выдохнула, а в следующий миг потекла по жилам ледяная вода вместо крови, грудь сковало холодом, а волосы, пушистой шапкой укрывавшие голову и плечи, покрылись корочкой льда.
  …Стужи…
  Казалось, и разум затянуло беспросветной холодной мглой. А огонь внутренний тихонько угасал, все тепло сосредоточив вокруг сердца, которое пока билось. Слова, нужно было сказать правильные слова, ведь если зов будет услышан, он может прийти. Говорили люди, не со всеми и не всегда бывал он жесток.
  Надежда, поборовшая даже давний детский страх, точно тонконогая лань, в последнем отчаянном броске ускользнувшая от свирепых охотников, воскресила в памяти слова и в уме лишь они прозвучали:
  Стынь трава, стынь земля,
  Лес под ветром склонись,
  Сердце Стужи, на зов мой явись.
  И оборвались слова, запнулся, потерялся этот отчаянный зов в снежных просторах, а тело почти уснуло в ледяных объятиях. Холод. Холод кругом царил, и никогда прежде мне не было так холодно.
  
  Дух давно так не радовался вкусной жертве. И хотя почти уж насытился, но не хотелось отрываться от посиневших губ. Он бы, пожалуй, и не прервался, пока жертва еще дышала, но взвыл внутри инстинктивный страх. Задрожало бесформенное тело и взметнулись под резко подувшим северным ветром спутанные космы. Стремительный бросок духа в сторону оборвался истошным воем, когда из снежного мерцания, из прозрачного воздуха шагнул навстречу беловолосый мужчина. В расслабленной опущенной к земле руке изо льда в мгновение ока сплелся синий клинок. Он сиял и переливался холодным огнем, но страшнее блеска прозрачных глаз для духа не было ничего. Перепуганная сущность рванулась в сторону, но чужая сила не позволила сбежать. Крепко держал его на месте прозрачный воздух, не давал уйти от короткого замаха. Клинок, сверкнув, прошел наискосок, разрубив пополам полупрозрачное тело, и оно истаяло без следа.
  — Вот еще одно порождение Стужи убил, — промолвил высокий гибкий человек, с прядями цвета платины, скользнув на заснеженную поляну следом за первым мужчиной. За руку он держал мальчишку, не старше десяти зим, а тот сверкающими от любопытства глазами смотрел вокруг, широко раскрыв рот. — За что ты их так не любишь, Бренн?
  — Бестолковые существа, эти духи, — ответил ему не шедший впереди, а третий по счету. Мягко вышагнул он из мигом успокоившегося снежного вихря. По росту равный первому, но с сизым оттенком густых прядей и синими-пресиними глазами. — Без разбору на всех кидаются.
  Беловолосый мужчина тем временем подошел к древесному стволу, к чьей коре примерзла тонкая девичья фигурка в обледеневшем платье. Синий лед покрыл тело и волосы тонкой полупрозрачной коркой.
  — Гляди, — сказал пепельноволосый, откинув со лба упрямую прядь, — Никак духу жертву принесли?
  — А ничего так жертва, — ответил второй, проведя широкой ладонью по платиновым кудрям, — жаль, спасти не успели.
  Шедший первым мужчина подошел к девушке вплотную и протянул ладонь. Коснулся застывшего лица, а лед вдруг со звоном осыпался с тела. Веревки, повинуясь легкому взмаху, опали на землю раздробленными сосульками, но та, кого привязали на потеху ледяного духа, даже не шелохнулась.
  — Эх, опоздали. Человек против такой твари долго не продержится. Поздно позвала, — вздохнул пепельноволосый.
  — Жива, — впервые произнес тот, кто стоял сейчас возле дерева. Прозрачные глаза, похожие на чистый студеный родник, внимательно оглядывали точеные черты застывшего личика, а после быстро окинули взглядом всю тоненькую фигурку, — не человек она. Чародейка.
  — Да брось! — присвистнул второй, от изумления больно дернув себя за платиновые кудри, — каким ветром огненную девчонку в наши земли занесло?
  — То-то дух медлил, — вставил свое слово третий собеседник, — оторваться не мог.
  — Ох и вкусные эти чародейки, — толкнул его плечом второй. — Поцелуешь такую и вмиг весь лед в груди растопит. Сила по жилам потечет, в крови заиграет.
  — А тебе бы только о поцелуях думать! Жалко ведь девку. В лесу одну привязали духу на потеху. Вот же темный народ здесь обитает. Нет бы самим вооружиться, выследить, а после огоньком прижечь. Спасти-то сумеем, Бренн?
  Их предводитель лишь склонил набок голову, отчего белые, мерцающие, точно снег на солнце, волосы коснулись плеча. А после он поднял ко рту ладонь и слегка подул.
  Фигурку девушки окутало слабое мерцание, отчего вся кожа ее покрылась тонким слоем белого инея. Снежноволосый отступил на шаг, а подле него вдруг сплелись из снега настоящие ледяные сани, такие длинные, что на них вполне мог уместиться человек. Подойдя ближе к побелевшей фигурке, он легко поднял ее на руки и уложил поверх саней.
  — Чего он ее заморозил-то? — спросил одного из взрослых мальчишка, — она же и так не дышала.
  — Не заморозил, дурень, — дернул его за ухо платиноволосый, — морозом укутал, точно одеялом. В этом коконе она отогреется, а к огненному жару пока никак нельзя. Сперва пусть кровь ток свой восстановит, к каждой клеточке пробьется, жизнь в теле снова зажжет. А иначе очнется, и ни ногой, ни рукой двинуть не сможет.
  — Это ж больно, когда после мороза тело отмирает.
  — А то! — хмыкнул мужчина, наблюдая, как их предводитель взмахом руки заставляет снег вокруг саней скрутиться в тугую спираль, — но лучше разок перетерпеть, чем после всю жизнь мучиться. Коли она чародейка, огонь внутренний быстрее жизнь восстановит. Теперь главное укрыть.
  Сани исчезли в снежном вихре, а беловолосый мужчина оглянулся на своих спутников и снова махнул рукой. Вокруг четверых взметнулся снежный буран, завертелся воронкой и осыпался снежинками, явив взору лишь заметенную поляну.

Глава 2. О разной силе

  Мальчишка бочком протиснулся к заиндевевшей лавке, посмотрел еще разок на настоящую чародейку, всю укрытую снежным коконом, и тихонько тронул пальцем белоснежную корочку. Она неожиданно хрустнула под рукой и вдруг мигом слетела с девичьего тела инеистой шелухой, а мальчишка перепугался и хотел уж удрать. У самой двери словили за ухо крепкие пальцы.
  — Куда подался? Трогать кто велел?
  — Ай, санами, я нечаянно, не буду больше!
  — Конечно не будешь. Сейчас ухо оторву в назидание, такую науку точно не позабудешь.
  Мальчишка старательно зажмурился, представил себя без уха и сумел выдавить две крупных слезинки, отчего хватка наставника тут же ослабла, а после и вовсе пропала.
  Щелкнув любопытного и громко шмыгающего носом постреленыша по лбу, мужчина прошел к лавке и посмотрел на девушку. Склонился чуть ниже, проверить, дышит ли, и, удовлетворенно хмыкнув, пригладил ладонью упавшие на глаза платиновые кудри.
  — Отогрелась. Скоро очнется.
  — Санами, — любопытный воспитанник уже маячил за спиной, — а если Стужа разгневается? Наказание какое придумает?
  — На что разгневается? Пускай он чародейку спас, но ведь на зов откликнулся. А с братцем у Стужи перемирие временное. Главное, чтобы она здесь не явилась, пока девчонка у нас.
  — Так я не о том. Богиня страсть как не любит, когда ее созданий убивают. Не оттого ли на огненных злится?
  — А, ты о духе. Стужа их создала больше из вредности.
  — Ой, — мальчишка не удержался и испуганно прикрыл ладонью рот. Чтобы так о богине говорить! Такое себе только его наставник и позволял, ну еще Сизар иногда высказаться мог, правда больше шепотом.
  — Брату насолить хотела. Думаешь, она сама их бережет? Другим трогать не позволяет, потому что в эти клочки дыма жизнь вдохнула, но они ей толком послужить не могут. Приказов сложных не понимают, какой прок от таких? Бренну Стужа слова не скажет, будь уверен. Ему все прощается.
  — Вот бы и мне так!
  — Так — это как? — мужчина с улыбкой посмотрел на воодушевленного мальчишку. Хотя тому минуло лишь десять зим, но снежный дар уже проявлял себя, а кончики светло-русых волос тронуло серебро.
  — Так ей служить, чтобы она меня из всех выделяла.
  — Эх, глупый! — потрепал его по голове наставник. — Мы все ей служим, каждого из нас она милостью одаряет, но чтобы так, как Сердце Стужи ей близким стать, тут, парень, одного дара мало. Сперва попробуй свое сердце на кусок льда обменять. Тут порой поколдуешь и сразу все тело смерзается, мышцы колом встают, в груди холод давит, только сердца жар его и растопит. А как с постоянной болью мириться, если там осколок ледяной? Жить так, чтобы в груди всегда кололо от холода, из-за которого само дыхание смерзается. Нет! Даже дар, по силе безграничный, того не стоит.
  — А чародеи огня как же колдуют?
  — У них иначе, у них жар все нутро опаляет. Магия она легко никому не дается, а чем больше сила, тем сложнее. За все свою цену платишь, потому проще человеком оставаться и учиться даром правильно владеть.
  — Вот стану я, как вы, санами… Ой! Вздохнула, кажется.
  
  ‘Тук-тук-тук’
  Ходики так тикают? Звук больно странный, будто сломалось в них что.
  Я открыла глаза, глянуть на стену, где висел деревянный домик с двумя медными стрелками, но нашла лишь толстые заиндевевшие бревна. Хотела протереть глаза, а руки оказались тяжелыми и такими неподъемными, что я не на шутку перепугалась. Не иначе, как связана!
  Дернулась и чуть с лавки не кувыркнулась. Поймали у самого пола чьи-то руки и обратно уложили.
  — Тише! Куда, прыткая, собралась?
  На меня смотрели светло-серые глаза необычного мужчины. Странен он был тем, что на щеке серебрился морозный узор, а волосы, кудрявыми волнами падавшие на лоб, сияли точно браслет платиновый. Необычный, чуточку чужой облик, в котором хоть и проскальзывало человеческое, но словно подернулось оно снежной мерцающей пеленой. Однако явно он не был ледяным духом.
  — Спросить хочешь, где оказалась?
  Я кивнула.
  — А если отвечу, что мне за это будет?
  — Эй! Коней притормози! — низкий рокочущий голос, заставил первого мужчину поморщиться. Я хотела повернуть голову, рассмотреть, но не вышло. — Никак с чародейки уже награду спросить задумал. Не ты спасал, не тебе и спрашивать.
  — А вдруг сама бы пожелала наградить? Чего мешаешься, Севрен?
  — Скажи, ты колдовать умеешь? — передо мной вдруг возникла взлохмаченная мальчишечья голова. Большие детские глаза смотрели с любопытством. Пока те двое препирались, ребенок подобрался к самой лавке и склонился надо мной. — Можешь огнем в стену запустить?
  Я снова зажмурилась. Видимо, не пришла еще в себя, видения мучают. Вдруг все разговоры разом стихли и словно бы скрипнула дверь.
  — Очнулась? — другой голос спросил и от его звучания я всем телом вздрогнула. Взметнулся такой жар из самого сердца, что подступивши к горлу, закружил голову. То не я, сила вдруг взбунтовалась. Я пока лишь слабость ощущала, зато дар взметнулся, как никогда прежде, всю грудь обжег, заставил со стоном выгнуться. Мальчишка от меня мигом отшатнулся и тот, второй мужчина, резко назад отступил.
  — Ишь, как огонь лед чувствует, кабы избу не пожгла, — произнес рокочущий голос.
  А мне все хуже и хуже делалось и совладать невмоготу, жгло изнутри, грудь раздирало, точно когтями по нежной коже. Тут и оторопь сошла, тело мигом задвигалось и, не помня себя, я с лавки соскочила.
  — Отходи! — крикнул, кажется, тот, что с кудрявыми волосами.
  Люди, кто в избе оказался: те двое, да мальчишка, — мигом в углы вжались, а я к двери рванулась. На воздух, к холоду, туда, где остудить этот пожар смогу.
  Но дорогу человек преграждал, стоял ровно на середине моего пути и не двигался. Я же в то состояние вошла, когда ничего толком не замечала. Рванулась к двери, желая оттолкнуть прочь с дороги, да расшиблась об него, точно волна о скалу разбивается. Руки чужие, крепче веревок, у дерева державших, поперек спины обхватили. И мой рывок на пределе сил, против которого ни один из братьев не устоял бы, его даже не пошевелил. Отразились в морозных прозрачных глазах пламенеющие пушистые волосы и кожа, точно солнце светящаяся. Я же, не понимая, что творю, взметнула выше ладони.
  Марево огненное рванулось от пальцев и заколебало воздух между нами. Я не знала, но чувствовала, было оно жарче самого жаркого пламени. От такого даже металл оплавится, истечет восковыми каплями. Но столкнулось вдруг мое пламя с ледяным промозглым дуновением. Воздух, дрожавший жаркой волной, застыл и пошел морозными узорами, которые трескались и ломались. Так накатывают одна на другую две волны, сталкиваются с разбега: одна, что отходит с берега, и другая, которая приливает. Врезаются с гулом и обе рушатся, исходя бурной пеной. Вот и теперь обе силы будто сшиблись друг с дружкой, а кругом заволокло все белесым снежным паром, укрыв пространство на расстоянии в несколько шагов.
  За плечами мужчины взметнулся прозрачный плащ, сотканный из тысячи снежинок, и окутал мои руки и спину, обволок ледяным холодом, который я лишь по морозному облачку пара угадала, телом же не ощутила. Сила внутри плеснула один раз, другой. Она рвалась и рвалась наружу, как рвется с цепи преданный хозяйский пес, ощутив поблизости чужого. Она скрутилась внутри жаркой пламенной бурей и плеснула в последнем броске на застывший между нами прозрачной корочкой воздух, захрустела тающим инеем, растопила ледяную преграду. Но укрывший меня плащ сжался плотнее, и мощь, плеснувшая так щедро, вдруг перестала давить. Отпустило в груди, огонь поутих, и сделалось мне легко. Я воздуха жадно глотнула и дух смогла перевести. Только руки тряслись мелкой дрожью, вцепившись в плечи державшего меня человека.
  — Погасил, неужто погасил? — позади пораженный возглас раздался, — Бренн, ты как это… C огненным выбросом сами чародеи не совладают.
  — Вот это сила! Мне бы такую! — протянул восторженный мальчишечий голос, а мужчина напротив меня усмехнулся. Одно только странно, усмешка его глаз не коснулась ни капельки. Как плескался в их глубине холод, так и не оттаял нисколечко.
  Человек пальцы разжал, меня от хватки железной освобождая, и заметила в тот момент красные длинные ожоги на его руках. Тянулись они от самых ладоней а, рубашка прожжена оказалась и оголяла белую кожу с красными отметинами. Затягивала пугающие раны тонкая инеистая корочка, а стоило мне назад отступить, как увидала такие же свежие шрамы на широкой груди.
  Я ли это, я сотворила?
  — В другой раз задумаюсь чародейку спасать, — тряхнул головой человек, и цвет его волос показался мне необычней всех виденных. Белоснежный и в прядках искры сверкают, точно белый снег в лунном свете искрится. И даже не поморщился он при этом движении, не скривился от боли, точно вопреки муке собственного тела чуть ли не каждый день чужой огонь гасил.
  Однако услышав его слова про чародейку, я додумалась наконец оглядеться.
  Изба странная оказалась, по форме квадратная, из бревен сложенная, а у дальней стены на всю длину лавка. И ничего больше. В избах ведь как, раз построили, должна какой-то цели служить, а здесь… То ли сбор, то ли совет проводили, но только лавка одна, да и комната тоже по размеру не больно большая. Но удивительней избы, конечно, люди оказались: трое мужчин да мальчишка. Двое рослых плечистых вроде разнились друг от друга, однако и схожесть была. Не в движениях, не в выражении глаз, больше в ощущениях. Роднило их что-то. Ведь бывают людей, одним делом связанных, это дело крепче прочих уз объединяет. Мальчишка же и вовсе привычным казался, любопытный, как всякий ребенок, только волосы на концах тронуты серебром.
  И кто же такие?
  — А ты кого звала? — тот, кто меня поймал, наблюдал, как я оглядываюсь, а потому на вопрос, который неожиданно вслух задала, мигом ответил. И если тех двоих я бы еще приняла за охотников, которые в лесу на мое дерево случайно набрели, то этого назвать человеком язык не поворачивался. Не было в нем того, что людей отличает. Ведь у живого разумного существа чувства в глазах, от него теплом веет и все тело жизнью дышит, а здесь я человека не ощущала совсем, вот ни капельки.
  Потому окинула пристально взглядом, да заметила, как прежде красные раны обратились белесыми полосками, покрытыми мелкими кристалликами льда. Идет такая полоса по груди, извивается, а на ней изморозь иголочками топорщится, и так захотелось растопить. Снова сила взыграла. Кололи мне глаз эти иголочки, острые, длинные, ощерились сотнями наверший и пальцы зудели, от желания смахнуть. Словно на себе их холод ощутила. Даже ладошкой потянулась, а тот, кто не иначе, как маг снежный, вдруг бросил:
  — Не прикасайся.
  И позади раздалось насмешливое.
  — Думаешь, у тебя одной дар на ледяную силу реагирует?
  Я не сразу поняла, да мужчина со снежными волосами пояснил.
  — Ты лед ощущаешь, а я огонь чувствую. На твоем месте пока бы не рисковал. Свой дар я хорошо контролирую, но после выброса огненного мне и свою силу усмирить нужно.
  Поняла. Вот сразу осознала, что сказать хотел и отступила. Потом о вопросе своем да его вспомнила и ответила:
  — Я Сердце Стужи звала.
  — И? — изломил брови тот, кто мой огонь усмирил.
  — И не похож ты на него.
  — Отчего же? — не он спросил, снова позади уточнили. И с таким любопытством, что не сдержалась и объяснять начала.
  — Сердце Стужи обликом настолько ужасен, что каждый, кто взглянет, от страха разум теряет. Еще, говорят, глаза у него чернее ночи, и бездонная бездна в них плещется.
  — Это с чего у повелителя льда глаза черные? — уточнил кудрявый.
  — От горя.
  Те двое и мальчишка на лавку даже присели и с таким любопытством на меня уставились, что я продолжила. Повела рассказ, который не раз и не два сама слышала.
  — Жил на свете человек один, были у него семья, дом крепкий, родители и друзья. В те времена люди вечно норовили друг с другом поссориться, а потому города отдельно стояли и нередко нападали соседи друг на друга. Воинов в то время ценили на вес золота, а этот человек был истинным воином. Вот и звал его правитель края на службу, да так часто, что ему дома реже бывать доводилось, чем на поле ратном.
  Замолчала, дух перевести, а сизоволосый отметил:
  — Как рассказывает, заслушаешься.
  Ободренная такими словами я дальше продолжила:
  — Хорошо он бился, долго правителю верой и правдой служил, а когда домой возвращался, радовалось сердце, что подрастают смышленые и бойкие сыновья, а любимая жена ждет с похода. Но вот однажды вернулся в свой край и нашел одно пепелище. Говорят, враги отыскали и никого не пощадили.
  Мальчишка на лавке громко вздохнул, вроде как всхлипнул.
  — И правитель не уберег его семьи и никто не предупредил, не донес заранее. Еще и задержали в походе. А вернись он на день раньше, непременно бы успел, дом бы отстоял, семью. Вот, говорят, с тех пор почернели от горя его глаза. Врагам он отомстил жестоко, но это близких назад вернуть не могло. Зато слава о его деяниях дошла до самой богини Стужи, и она лично явилась к нему. Предложила себе послужить, обещала от вечной боли, которой никакой местью не заглушить, избавить, и взамен человеческого сердца предложила кусок синего льда. Говорят, он согласился и действительно позабыл боль, как и все прочие чувства. Зато вернее его не было у Стужи воина и стал он ей ближе и дороже всех остальных.
  Договорила рассказ, и царила кругом какое-то время тишина. Я поглядела на тех, кто на лавке расположился. Они грустно смотрели, словно ждали еще продолжения, а история слишком быстро закончилась. А после повернула голову к тому, кто позади меня стоял, и вот у него никаких эмоций на лице не обнаружила. Даже бровью не повел. Сложив на груди руки, стоял, прислонившись к бревенчатой стене, а на губах едва заметная улыбка играла.
  — Потому, значит, и не похож? — уточнил. — Глаза не черные оказались?
  Я кивнула.
  — А еще ты обликом не ужасен, видишь, дева разум от страха не потеряла, — со смехом заявил тот, что с платиновыми кудрями. — Бренн, ну что тебе стоит, прими разок боевую ипостась, не разочаровывай девушку.
  — Я затем ее спасал, чтобы насмерть пугать?
  — Привыкать все равно надо, — басовито добавил мужчина с сизыми волосами, — если с нами останется и не такое увидеть доведется.
  Однако же странно все это. Я одна в избе необычной и с незнакомцами, по виду которых сразу понятно, в бараний рог не то что меня, всех братьев скопом вмиг свяжут. А этот, кого Бренном называли, еще и настоящий снежный маг. Про них я тоже истории разные слышала. Немудрено даже, что именно такие вот маги ледяного духа уничтожить смогли, а меня в лесу отыскали. Однако же я их не боялась, ну вон тех двоих точно. Возможно, все дело было в мальчишке, так доверчиво сидевшем между взрослыми мужчинами и наравне с ними задававшем вопросы. Он даже не испугался к Бренну обратиться:
  — А можно ее оставить? Так сказки хорошо рассказывает.
  Истории я любые могла бы поведать, это правда. А какие не знала, те легко придумывались. Для сестренки младшей чего только не сочиняла. Вот и мальчишку проняло, видимо, ребенку здесь некому было историй рассказать. Где они вообще живут? В чаще лесной, подальше от людей? У нас считали, что снежные маги в крепости селятся, куда хода простому человеку нет. Только обладающий особенным даром отыскать и увидеть сможет.
  — Оставить? Чтобы сказки рассказывала? — и столько насмешки в ответе прозвучало. Прозрачные глаза прищурились, окинули меня сверху-донизу. — Жива осталась и ладно. Пускай к своим возвращается.
  И такой грустный вздох в ответ на его решение прозвучал, причем все вздохнули: мальчишка да те двое. Только их тоске до моей далеко было. Ведь как туда вернуться, откуда меня напрямую в лапы ледяного духа отдали?
  — Не хочу я к ним возвращаться, — не удержалась от протеста. Понимала, что за спасение поблагодарить нужно, а требовать чего-то права не имею, но не сдержалась.
  Ледяной взгляд в ответ холодом окатил.
  — А мне что за печаль, чего ты хочешь?
  — Так если нет печали, зачем спасал?
  Двое позади вдруг закашлялись, будто воздухом поперхнулись, мальчишка затаился тише мышки и тишина повисла, ножом режь. В такой момент любому, не только мне, понятно бы стало, что с ответом я поспешила. Явно не то сказала.
  — Вернешься, — негромко произнес тот, у двери, — расскажешь, что сама с духом справилась. В другой раз не рискнут у дерева вязать. Ну а насчет ‘Зачем спасал’ сперва бы разузнала как следует, чем тебе магическая клятва грозит, потом бы между мной и духом выбирала. Вероятно, и не позвала бы.
  Это как так? Между смертью и спасением выбирая, могла бы смерть принять? О какой клятве речь?
  Бренн вдруг кивнул на меня и велел: ‘Ловите, сейчас откат начнется. Как в себя придет, позовете. Верну обратно’.
  И хлопнула дверь, только метнулся в избу снаружи вихрь снежинок. Даже разглядеть, что там, за ней, не удалось.
  А потом повело. Ох, как повело! Закачались пол и стены, перепутались местами, бревна заскрипели, вжимаясь друг в друга, потолок вниз подался, прямо мне на голову. Четыре руки и правда поймали, вновь на лавку потащили. И я в такое полубеспамятство впала, душное, тошнотворное, тяжелое. Голоса надо мной говорили, говорили, гудели, точно рой рассерженных пчел, и никак смолкать не хотели. Тянулись фразы одна за другой без остановки, цеплялись кончиками друг за дружку, одна в другую перетекала, и никак они мне покоя не давали. Вдобавок к скорби телесной, еще и на сердце давили.
  — Ведь и правда не знает, на что подписалась.
  — Кто ж ее заставлял слова магические произносить?
  — Кто, кто? Жить захочется, не только с Сердцем Стужи договор заключишь. Вот чего он с нее потребует взамен?
  — Что с девки потребовать можно?
  — Ты по себе всех не меряй.
  — А вы о чем?
  — Малец, кыш во двор! Засиделся без дела.
  Вновь скрипнула и хлопнула дверь, а голоса продолжили жужжать.
  — Сдается мне, Сизар, она нас не узнала. Не иначе за обычных снежных магов приняла.
  — Откуда им в глуши о нас знать?
  — Не верит, что Бренн и правда хозяин льда. Вот глупая!
  — Чего сразу глупая?
  — Сам посуди, если огненные чародеи с выбросами силы совладать не в состоянии, кто бы из снежных мог их погасить? А еще подумай, что она с ледяным духом не справилась, а здесь едва избу не сожгла. Огонь силу, все прежде виденное намного превосходящую, ощутил, вот и рванулся наружу. Такое если сопоставить, как еще усомниться, кого перед собой видишь?
  — Ты ее сказку о Сердце Стужи слышал? Она простых вещей не знает. Огонь свой призывать не умеет. Ее бы оставить, обучить. Вдруг бы пригодилась.
  — Слышал его? Не оставит он чародейку. Хоть и обучить бы мог.
  — Вот если бы она сама к нам пришла…
  — Ты это брось, коли ее надоумишь, сам знаешь, что за то будет.
  — И не собирался. Но вдруг сама сообразит. Вот выйдет как-то ночью во двор, а там луна полная в небе висит прямо над горизонтом и над ней звезда светится. Тут чародейке в голову и придет, почему бы по направлению той звезды в заснеженный лес не податься. И потом…
  Голос вдруг перестал жужжать, оборвался коротким и гневным:
  — Ох, доиграешься Сизар!
  — А что? Она в беспамятстве, нас слышать не может. Я же просто так рассуждаю. Вот если бы ей рассказал, иное дело.
  — Стужа с тобой! Тот еще упрямец. Положил на девчонку глаз, а теперь ждешь, что она жизнь человеческую вот на это променяет.
  — При нормальной-то жизни, как говоришь, человеческой, в жертву не приносят.
  — Кабы и так. Чародейка она. Здесь чем крыть будешь? Ты снежный, она огненная.
  — И чем плохо?
  — Всем хорошо! То-то тебя в другой угол отнесло, когда в ней огонь проснулся.
  — Сам будто рядом задержался.
  — Я мальца защищал. А не умея с пламенем сладить, не лез бы на рожон. Чародейку ему подавай, целовать ему их сладко. Слышишь хоть меня?
  — А то! Орешь ведь громко, даже в ушах гудит.
  — Толку с тобой говорить! Я ему про одно, а он с девчонки глаз не сводит. Ну и сиди, присматривай!
  Снова хлопнула дверь и наступила чудесная тишина.

Глава 3. Об одном выборе из трех

  В себя меня привела рука, наглая такая ручища, которая платье поглаживала. И ведь точно не замечательную сверкающую материю на ощупь пробовала, а скорее меня ощупывала. Глаза как-то мигом распахнулись и возмущенно на эту лапищу уставились.
  — Очнулась? — улыбнулся платиноволосый, а пальцем ведет себе по рисунку на груди.
  — Пробудилась, — пробурчала в ответ. Вот от такой наглости непомерной и пробудилась.
  — Значит расстанемся вот-вот? А я еще не налюбовался.
  Улыбнулся широко и снова взгляд на грудь скосил.
  Бывают же такие счастливые наглецы, которых хоть хмурым взглядом одаривай, хоть прямо говори, а улыбка не померкнет, еще шире сделается.
  — Нечему там любоваться, платье как платье.
  — А я и не на платье смотрю, — и глаз не опускает, и смотрит так, разве что взглядом, как словами, не говорит. — И не холодно тебе?
  Вдруг уточнил.
  Да под таким взглядом даже если холодно, мигом согреешься. А у меня же еще и магия.
  — Тепло, снова пробурчала, повела плечами и уселась на лавке. — А где остальные?
  — А кого тебе еще надо, когда я здесь?
  Вот же!
  — Того, кто меня обещал домой отнести. Если он не передумал.
  — Как же, передумает, — искренне вздохнул блондин и даже улыбаться перестал. Посерьезнел вмиг и вдруг чуть ближе ко мне наклонился и совсем тихо сказал:
  — Ты только зеленую не бери, когда предложит.
  — Что?
  Вот совсем смысла не уловила. Правда и пояснений дождаться не успела. Дверь бухнула о стену и заявился внутрь тот, что с сизыми волосами. Пора бы и самой их имена узнать. А с другой стороны, коли не оставляют, на что мне их выспрашивать?
  — О, очнулась, — заметил меня на лавке вновь прибывший, и, обернувшись, назад, закричал, — Бренн!
  — Ну чего ты заявился, Севрен? — поморщился тот, который рядом со мной сидел, — только очнулась, а ты уже призываешь. За дверью, что ли, дежурил?
  — Знаю я тебя, Сизар. И пяти минут достанет голову вскружить, пускай лучше ступает да сердце после ни о чем не болит.
  Необычные они все ж здесь какие. Не спросят ни о той жизни, от какой меня к дереву в лесу привязали, ни о чем остальном. Вот звала, пришли. Спасли, значит будь тому рада. С остальным не обещались. Ну и не буду упрашивать. Еще не хватало здесь себя даже большей приживалкой, чем в доме отца ощущать. Нет так нет. Даже отвернулась от них. И честно, не ощутила приближения, а потому вздрогнула, когда над головой прозвучало:
  — Ну, идем.
  Стоял передо мной тот самый со снежными волосами и ладонь протягивал. Двое других, как оказалось, уже у двери топтались. Один с грустью поглядывал, другой, вроде как с состраданием, только этот третий вовсе равнодушно смотрел. Но о его глазах ледяных я уж рассказывала.
  Протянула ладонь, что делать. Думала, на улицу выведет, а нет. Взметнулась снежная поземка, потекла по ногам, добралась до плеч, дохнула в лицо и глаза запорошила. Когда проморгалась я, мигом узнала снежную поляну и дерево, у которого прошлый закат повстречала. Удивительно, но теплилась теперь за высокими елями румяная заря и солнце лениво вползало на небосвод. Только-только пробудилось и, видимо, не хотелось ему выбираться их пуховой постели, вот и взбиралось на небесную обледенелую гору неохотно.
  Как бы не ощущалась на душе тяжесть, а все же обязана я была отблагодарить. Вот глянула на дерево и сразу вспомнила весь ужас и беспомощность, даже дух ледяной едва снова не пригрезился.
  Обхватила себя за плечи, вскинула голову и на провожатого прямо посмотрела.
  — Спасибо.
  Он плечами повел равнодушно в ответ.
  — Мне благодарности не нужно. Ты, призвав, слова магические произнесла. А любой, кто Сердце Стужи зовет, за то после отплатить должен.
  — За помощь?
  — Кому помочь, я сам выбираю, — он усмехнулся, — не каждый, как ты, в минуту смертельной опасности зовет. Разные призывы бывают.
  Нехорошей мне та усмешка показалась, опасной. Сразу понятно, что если на пустом месте магическую клятву произнести, баловства ради, то после еще как за это поплатишься. А ведь у нас слова эти передавали в сказаниях да упреждали, что призывать Сердце Стужи не следует. Не зря, видать, повторяли, что какая бы нужда ни прижала, а звать хозяина льда не смей.
  — Ну, теперь выбирай.
  И ладонь ко мне протянул. А на ней три снежинки. Красивые, точно хрустальные, ровненькие, сверкают на широкой ладони и не тают. Одна сиреневая, другая бирюзовая, ну а третья зеленая. Зеленая? Не о том ли светловолосый предупреждал? Сизаром его, кажется, называли.
  — Снежинку выбирать?
  — Свою плату за спасение. Сиреневая — дар мне свой отдашь.
  Меня даже в жар бросило. Как дар отдам?
  — Так и отдашь, как другие отдавали. Расплатишься им и позабудешь все случившееся. Будешь себе дальше спокойно жить.
  Опять вслух спросила? Но ведь от матери кроме дара ничего не осталось? А сколько он меня выручал, согревал? Родня не шибко заботилась, тепло ли ночью на лавке под рваным одеялом. Или в дырявых сапогах в снегу по колено утопать.
  — Бирюзовая — отдашь самое дорогое, что больше всего любишь.
  Самое дорогое? Кроме дара и нет ничего дорогого у меня.
  — Мне посвятишь то, что сердце согревает, чему улыбаешься, что радость вызывает.
  — Да не было в жизни радости!
  — Не было? Никакой? — вроде как удивился, — и не любил никто, и не жалел?
  К собаке дворовой и то лучше относились.
  — И не заплакал никто, когда тебя в лес вели?
  — Да кто бы…
  Начала и запнулась. Губу закусила, пряча от него глаза. Перепугалась насмерть, а вдруг прочитает и сам возьмет, не спросив. Вдруг захочется ему мою радость прибрать? Ведь я, на всех обиду затаив, почти позабыла, как сестренка сводная отцу в ноги бросалась, как висла на мохнатых штанах, кричала. Слезки на круглых детских щечках на морозе застывали. Ведь в комнате заперли, она из окна в одной рубашке выскочила. Сердце тот крик на части разрывал.
  — Любят значит, — и даже как улыбка в голосе прозвучала, отчего я вновь решилась глаза поднять.
  — Зеленая, — дал взглянуть на последнюю снежинку. — Лишь силу отдашь, добровольно. Теплом поделешься, чародейка?
  И голову набок склонил, и снова улыбка на губах и холод в глазах.
  — Как поделюсь?
  — Поцелуешь. Сама. Только если зеленую выберешь, позабыть ничего не сможешь. Поселится ледяная заноза в сердце и покоя себе не найдешь. Выбирай.
  — А если… если ничего не хочу выбирать?
  — Ледяная сила сама плату возьмет.
  И вроде спокойно ответил, но закружился вокруг вихрь и пробрало холодом до костей. Огонь взметнулся внутри, растапливая, борясь с чужой силой, но гас, отступал под натиском. А в голове стучало: ‘Выбрала жизнь, выбирай теперь, как жить’.
  А как тут выбрать? Дар отдать или, может, любовью сестры с ним расплатиться? Вернусь домой, а она, как и остальные, отворачиваться начнет, не подбежит больше, не обнимет, на коленки не заберется. Ведь тогда хоть волком вой от тоски. У человека, которого совсем никто не любит, сердце рано или поздно изморозью возьмется, а после превратится он вот в такого исполина ледяного.
  Потянулась к его ладони, пальцы замерли, не докоснувшись.
  — Зачем вам тепло? Разве холод ощущать можете?
  Ведь и дух ледяной из меня почти всю жизнь с теплом вытянул, и льда хозяин теперь той же монетой расплатиться требовал.
  — Почти никогда, — слегка головой качнул, — а вот тепло человеческое только взять можем.
  Поднял вдруг свободную руку, и пальцы холодные по горлу моему пробежались, легонько так, но озноб охватил. Сдавило, закололо аккурат там, где солнечное сплетение, и ни вдохнуть полной грудью, не выдохнуть. Давит и давит, до темноты в глазах. И вроде, когда не сопротивляешься, даже дыхание выровнять можно, но как же тягостно. Он не морозил, он просто давил, давил и колол… Убрал пальцы, и мигом тепло хлынуло, смыло душащий холод, согрело, дало вдохнуть.
  — Почувствовала? — спросил.
  Еще как почувствовала. Мигом захотелось от ледяного этого поскорее подальше убраться.
  — Что же, больше не кому с вами теплом поделиться? Никто целовать не рискует?
  Засмеялся. И удивил меня этим больше некуда. Не ожидала просто, что такой, как он, про смех хотя бы слышал.
  — Меня не рискуют, — ответил. — Мигом в лед обратятся.
  Вот после этих слов я все же попятилась.
  — Чего испугалась, чародейка? Или ты человек, чтобы от прикосновения моих губ заледенеть?
  — И вовсе я тебя не боюсь.
  А глаза отвела, потому что врала безбожно. Еще как боялась. И целовать его страшно было. Понятно, что тепло свое желанное он при любом выборе получал, но при таком-то куске льда заместо сердца надолго ему вряд ли хватало. Только очень жаль было дара, еще жальче сестру. Вот и стала себя подбадривать, как могла. Не велика беда, что позабыть не смогу. Разве прежде ни с кем поцелуи на вкус не пробовала? Было ведь и не по принуждению вовсе. Вот и сравню, как хозяин льда поцеловать может. Такой глыбе ледяной уж точно удивить нечем. Зачем ему только добровольное согласие нужно? Дух, не спрашивая, тепло через губы вытягивал. Или в таком случае у тепла вкус иной? Или действует недолго? А может насильно отнятое в груди не согреет, тяжесть не снимет?
  Зажмуриться хотелось, страсть! Но я решилась, протянула ладонь и взяла зеленую снежинку. Сжала пальцы, а она растаяла, прочие же и вовсе исчезли.
  — Как тебя целовать-то? — пробурчала ему, так спокойно наблюдавшему мой выбор. — На пенек забраться или…
  Еще вопрос закончить не успела, а он подхватил меня за талию, поднял выше, и под ногами точно пенек из снега соткался, ровно той высоты, чтобы мне не приходилось на носочки вставать и изо всех сил вверх тянуться.
  Сердце в груди бухало от беспокойства, и я внутренне на себя прикрикнула. Вот же развела страхи! Поцеловать его быстренько и не встречаться никогда больше. В иной раз уж точно не позову.
  — А ты много тепла заберешь?
  И все же не могла с собой ничего поделать, тянула время.
  — Сколько отдашь.
  — Могу совсем чуть-чуть?
  Улыбка в ответ.
  — Когда прервешь поцелуй, тогда и я закончу силу брать.
  Еще и от меня все зависит. Уж больно выбор простой. Удивительно, как он его в один ряд с теми двумя поставил. Странно и немного подозрительно. Ведь в первом случае говорил, что позабуду, нормальной жизнью заживу, может, стоило… а впрочем, выбор я уже сделала. Довольно метаться.
  Взять себя в руки и… точнее его взять, лицо его в руки взять и чуточку приблизиться. И не так это страшно. Истинная правда. Честное слово.
  И все ж я зажмурилась, когда, обхватив ладонями его скулы, потянулась к губам. Главное, в холод прозрачных глаз не вглядываться, чтобы совсем не напугаться, а проще представить себе, будто кого иного целую. Нравился мне один парень по соседству.
  Коснулась. Коснувшись, вдруг поняла, что вовсе не холодные его губы, не ледяные и даже не твердые. Мягкие, теплые. Они дрогнули под моими. Не сразу, чуть помедлив, но отозвались. Я, признаться, хотела быстро со всем покончить, ощутив, что тепло уходит, поцелуй разорвать, но замешкалась. Не поняла почему. Больно удивилась, видимо, ответу. Нахлынуло что-то, как будто ощущения чужие, как будто тоска по тому, чего не дано изведать и даже вспомнить. По теплу, не силой вырванному, а дарованному. По простому и настоящему.
  Мне казалось, его волосы должны и наощупь точно снег быть, а оказалось, вовсе не хрустели они под пальцами, стелились в ладонях мягкими прядями. И постепенно, подобно ветерку над ржаным полем, который один за другим клонит к земле солнечные колосья, рождая из них плавную волну, так в груди моей сперва коснулось ласковым теплом, поднялось к горлу, перекатилось по языку и выпито оказалось. Прошлось горячим мазком по его губам, дотянулось до широкой груди, растапливая лед, снимая тяжесть. И ощутила я, как подался он еще ближе, и руки крепче вокруг меня сжались.
  А потом тот ветерок ласковый, который сперва лишь легонько касался, мощь набрал. Закружил, завертел, и снег вокруг нас свил в тугой вихрь, и смешалась сила, моя огненная, вдруг рванувшая вперед, точно в отчаянном броске, и его ледяная, не сдерживаемая крепкой рукой, не подвластная больше контролю. Схлестнулись они и вдруг сошлись в безумном поцелуе. Зажгли огонь ледяной. Разгорелся он, взметнулся высоко, высоко, выше вековых сосен. И нас обоих жег, оплавлял.
  Холод может обжечь, как и пламя, в этом похожи они. А потому не оттолкнулись обе силы, сплелись воедино, еще крепче притянув друг к другу тела.
  Это я должна было оттолкнуть. Мне следовало расплатиться за спасение. Нужно было только отдать толику тепла.
  И я смеяться пыталась, сравнить думала с тем, что прежде поцелуями называла. Я теперь вспомнить не могла, а целовал ли кто хоть когда-нибудь. Казалось, что прежде ничего о поцелуях не знала, прежде вовсе чувствовать не умела. Как разорвать, если не вспомнила даже, что должна это сделать?
  Не покачнись я на своем пеньке, так бы и умерла от этого поцелуя. Но подвели ноги, ослабли. Я бы и удержалась конечно, за такие широкие плечи грех не удержаться, но стоило покачнуться, как хозяин льда мигом почувствовал и отклонился. Снег под ногами такой твердый и надежный, вдруг рыхлым стал, и опустил меня Сердце Стужи на землю, вот так разом и опустил, только ладони мои горячие по его груди скользнули. И ведь не желала я силу призывать и не помышляла даже. Что там говорить, если пользоваться ей толком не умела, не знала, как умеет она против моей воли выплескиваться. Но когда очутились мои ладони в районе его сердца, весь огонь к рукам прихлынул, одним мощным рывком, точно ударил, как будто в отличие от меня ощущал, что вот сюда ему проникнуть нужно, разбить, расплавить средоточие иной чужой магии. Вспыхнули ладони ярко, сине-красным пламенем, и Бренн покачнулся, на шаг отступил. А я на снег стекла, как вода талая. Вовсе сил не осталось. Я тепло отдала с поцелуем, а после всем огнем, что внутри ощущала, что от ответа Сердца Стужи взметнулся в душе, в тело напротив перетек.
  — Чародейка, — негромко хозяин льда сказал, негромко, но словно сквозь зубы. Так, будто я враг, будто не было только что волшебства и сосны кругом в ледяном огне не горели.
  Думала, так и бросит меня в снегу, чтобы точно замерзла. Но присел на корточки, голову мою поднял, заставил на себя посмотреть. И вгляделся так пристально, что я уж не знала, куда от его взгляда деваться. Не сразу даже сообразила, что глаза потемневшие не холодом, гневом пылают.
  — Знаю, что ненарочно огнем ударила, иначе бы этот миг твоим последним стал. Силу не контролируешь, сдерживать не умеешь.
  Откуда мне уметь, если я прежде так много огня в себе не ощущала.
  — Она лишь рядом с тобой и просыпается. — Сказала и отвернулась. Хотелось мне с головой в снег окунуться, потому как лицо теперь огнем горело, а руки и ноги напротив ледяными казались. Еще и тело стал холод жечь, жег и жег, пока не стала кожа все слабее его ощущать. Зубы застучали, а потом совсем тяжело говорить стало.
  — Чт-то не уходишь? Расплатилась я с тоб-бой. Отпускай теп-перь.
  Качнул головой, а потом взял за плечи, поднял из снега и вдруг плащ свой снежный, прозрачный, который за спиной его стелился, на меня накинул. Закутал, укрыл и на руки поднял.
  Затаилась я тогда, потому что совсем смешались мысли в голове. Не могла понять, что сейчас и думать. По всем легендам, которые о Сердце Стужи слышала, была я уже не жилец на этом свете. Как пить дать, должен был уже насмерть заморозить за удар огненный, которого не ждал, который любого иного точно на месте бы положил, ведь в сердце был нацелен. Но стало в плаще из снежинок тепло, а он не спешил морозить, даже на землю не опускал, шел куда-то, по-прежнему держа меня на руках. А потом голоса послышались. Сперва издали, после все ближе и ближе, и вдруг увидела я сани запряжённые, а на них оба брата ехали, лошадь понукали и разговор вели. От удивления ахнуть хотелось, а удержаться смогла, потому как дошло, что не видят они нас. Между санями и Сердцем Стужи тонкая перегородка взялась, прозрачная, чистая, лишь по ледяным узорам отличимая от воздуха. Мы все видели по эту сторону, а по ту нас вовсе не замечали.
  — В лесу, что ли, закопаем?
  — Отец велел похоронить, как положено. Ежели просто прикопать, не по правилам, начнет дух ее по лесу метаться. Самим покоя не будет.
  — Для чего нас отправил? Мог бы и сам поехать.
  — Сказал, он ее мертвой видеть не хочет. Он и всю ночь глаз не сомкнул, я знаю. У окна сидел, слушал.
  — А ночью дух в лесу больше не выл.
  — То-то и оно. Принял, значит, жертву. Все же у Весски дар бесполезный был. Кабы была сильней, убила бы духа и выбралась. Зря мы, что ли, чародейку выбрали? А ты нож взял, веревку пилить? Ее поди сейчас не разрежешь, обледенела вся.
  — Взять-то взял, брат, вот только я у дерева никого не вижу.
  Затормозили сани на полянке, а братья спрыгнули в снег и пошли аккурат к тому месту, где меня прошлым днем вязали. Остановились, заозирались.
  — Не унес же он ее в самом деле?
  Я отогревшаяся, довольная, смотрела на их вытянувшиеся лица, на то, как принялись вокруг дерева бегать, потом снег надумали рыть. Смотрела и едва от смеха удерживалась.
  — Повеселилась? — тихонько так на ухо шепнули, даже дернулась от неожиданности. Больно увлеклась зрелищем, чуть не забыла, с кем я за ним наблюдаю, отчего сама для людского глазу незаметной остаюсь. — Теперь пора.
  Сказал, и прошелся вдруг ветер между деревьями, снег заворошил, смахнул верхний слой, бросил ледяной колючей горстью братьям в глаза. Закружил вокруг них, замел. В тихом спокойном прежде лесу вдруг метель поднялась.
  — Ну, ступай.
  Как? Уже?
  — Или здесь решила остаться? — холодная усмешка уголки губ изогнула и меня мигом отрезвила. Я же так расслабилась и расположилась удобно, что даже руки вокруг шеи обвила. А это ‘здесь’ могло обозначать то ли в лесу, то ли на руках у него.
  Не даром же меня дома колючкой прозывали, а еще репейницей. Если намек какой был на чувства истинные, на ощущения, которые привыкла глубоко в душе прятать, я всегда кололась в ответ. Вот и сейчас:
  — Никто ведь не просил на руки поднимать? — сказала, но с рук слезть попытку не сделала. Пусть сам опускает, еще не хватало в снег сверзиться. Я же только согрелась.
  — А ты без тепла приезда братьев бы дождалась?
  Тепла привычного я сейчас не ощущала. Обычно подумать стоило, как оно мигом отзывалось. Теперь же молчало, и было без него внутри пусто.
  — Совсем чуть-чуть отдала, — поддел меня хозяин льда.
  Сразу не нашлась, что на это ответить. В голове опустело, как и в груди. Поцелуй наш в этот миг вспомнился. Однако вскрикнул громко один из братьев: ‘Сани, сани где? Не видать ничего’, — и я отвлеклась. А после обнаружила себя уже на ногах, лишь вьюга тихо так на ухо шепнула: ‘Прощай, чародейка. Дар береги, не трать понапрасну’.
  И улеглось. Как будто враз стих ветер и то, что секунду назад заметало, успокоилось. Я же словно из самого вихря шагнула, очутилась как раз напротив братьев, едва они от налипших снежинок глаза продрали. И вот за всю жизнь ни разу не видала, чтобы они так бледнели и белее снега становились. Думаю, коленки точно дрогнули, а на ногах удержаться смогли лишь потому, что бывалыми охотниками были.
  — Весска, — старшему достало сил хрипло прошептать, — ты ли это? Если дух, то, — он дрожащей рукой нож, приготовленный веревку пилить, поднял, — у меня здесь сталь в огне заговоренная.
  — П-прочь поди, — младший трясся не меньше. Наверное, будь у него живой огонь, точно бы ткнул сперва, а после разбирался, живая не живая.
  А я помолчала все-таки. Не удержалась. Минут пять но помучила, полюбовалась губами трясущимися, лицами белыми. Потом только сжалилась:
  — Я это. Не признали?
  Не сразу их отпустило, однако видя, что не спешу в неупокоенку обращаться и на них кидаться, решились вперед шагнуть. Старший рискнул лишь волосы ощупать, все также сжимая в руке нож, а младший чуток позади, за его плечом держался.
  — Живая и правда! Ты как это… — и на дерево оглянулся.
  — Огонь проснулся, — я туда же посмотрела, так как врать не любила, а пришлось, — духа испепелил. Сама не поняла, как вышло.
  — Огонь! — младший восторженно вздохнул, — так ты у нас настоящая чародейка? А думали ведь, дар бесполезный.
  — Слышал? Ты слышал? Проснулся огонь! — старшего вроде гордость взяла, будто не во мне, а в нем дар проснулся.
  — Ты прыгай, прыгай в сани поскорей. Домой поедем! А то не ладно в лесу, метель ни с того ни сего приключается.
  А руки не подали. Смешно сказать, снова меня испугались. Никак подумалось им, что едва дотронутся, я мигом огонь призову. Пришлось самой на сани забираться. Влезла и сжала коленки ладонями.
  — Верно говоришь, — младший кругом настороженно огляделся, — как бы Сердце Стужи в такую пору неподалеку не бродил. Приметит нас, живыми из леса не выпустит.
  И только мне послышался в присмиревшем лесу далекий почти неразличимый смех. Сама заозиралась по сторонам, ну мужчины со снежными волосами не увидала.
  — Весска, ты это на вот, — старший овечий полушубок протянул. Вот точно отец отдал, чтобы тело завернули. Раз велел по правилам обряд совершить, то и одежды путевой не пожалел.
  Потянулась, приняла из его рук одежду, хотела на плечи накинуть и тогда лишь ощутила, что по-прежнему укрывал их снежный невидимый плащ. Холодный снаружи, но гревший меня все это время. Однако стоило докоснуться, как исчез, и тогда мигом холодно стало. Пришлось быстро в полушубок укутаться. Тепло внутри так и не ощущала пока. Оно и прежде бывало, если выкладывалась вдруг на полную, исчезало, и время требовалось восстановиться.
  Братья тронули хлыстом лошадь и покатили сани в обратную сторону. Я же еще долго оглядывалась, но пустой оставалась поляна и тихо было в снежном лесу.
  
  Когда сани въехали в ворота и покатили по дороге между домов, на улицу высыпали почти все. Смотрели и глазам поверить не могли, шепотом передавали друг другу: ‘Весса! Живая!’
  Братья приосанились, а я в полушубок молча куталась. Не улыбалась, не гордилась и еле сдерживалась, чтобы не отвернуться. А потом, когда уже к избе подъезжали, увидела, как из двери по соседству выскочил на улицу рослый черноволосый красавец. Меня увидал и сперва опешил, как все, а после улыбнулся широко и громко радостно крикнул: ‘Весса! Живая!’
  Прежде от той улыбки коленки подгибались, сердечко таяло, а сейчас… Я даже самой себе удивиться успела и еще разок прислушалась, но не сжалось сладко в груди. Билось ровно, равнодушно и ничто не дрогнуло.
  Как же так? Не чувствую ничего? Да неужто? Назад оглядываясь, лес поодаль заснеженный видя, тоску ощущаю, а здесь и сейчас среди лиц, с детства знакомых, впервые глядящих на меня не с укоризной, а едва ли не с восторгом, лишь равнодушие испытываю. Взметнула испуганно руку к сердцу, словно могла вот так невидимую занозу в нем нащупать, а сани уже во двор вкатили. На крыльцо вышли мачеха да отец, она рот руками прикрывала, он же сцепил ладони за спиной и смотрел, будто глазам поверить боялся. И снова не дрогнуло ничего. Всю жизнь-то я мечтала хоть разочек от него ласкового взгляда дождаться или в голосе гордость за меня услыхать, а сейчас, когда позади вся деревня стояла и шепталась о настоящей чародейке огненной, об избавительнице, я холодно мазнула взглядам по родным лицам и вновь самой себе испугалась. Да неужели не чувствую больше ничего? Неужели и не смогу почувствовать? Что он за один поцелуй со мной сотворил?
  — Веснуша! — вздрогнула, обернулась.
  Из окна, которое на огород выходило, высунулась наружу лохматая голова.
  — Веснуша!
  Перевалилось через подоконник и кубарем скатилось прямо в рыхлый снег растрепанное чудо. Наглоталась, закашлялась, а я, не помня себя, уже навстречу летела. Полушубок где-то на санях остался, сама в снег провалилась, но рвалась вперед, пока не вытащила из сугроба дрожащее маленькое существо, прижала крепко к себе. Позабыв, какой наказ о даре был дан, то тепло, что только-только ощутить успела, в тельце продрогшее послала. Грела ее в руках, а сердце в груди заходилось от нежности.

Глава 4. О том, как сердце успокоить

  — Ну что, княже, хмур и невесел? С таким лицом только заставы придорожные сугробами заметать. Если так дальше дело пойдет, все твои владения снегом занесет, люди не обрадуются.
  — Довольно, Севрен. — Сизар тряхнул головой и вытянул из ножен на поясе клинок, — разболтался ты, делом не хочешь заняться?
  — А ты никак тоску в поединке излить надумал.
  — Какую еще тоску?
  — А по огоньку, которого изведать не довелось.
  Сизар упер клинок в пол и ладони на рукояти скрестил. Окинул друга тяжелым взглядом.
  — И чем тебя эта девчонка приманила? Мало, что ли, княжества? Каждая вторая красавица по снежному владыке убивается, каждая третья в его постели побывала, а он хмурится.
  — Говорю же, больно болтлив ты стал. Меч доставай. Разомнемся. Скоро, кроме как языком чесать, ни на что не годен будешь. Тогда я, пожалуй, к своему твое княжество присоединю, да посмотрю, на что годны девки в твоих владениях.
  Громкий смех друга стал ему ответом.
  — А что, Сизар, Бренн-то ответил?
  Тряхнув пепельными кудрями, мужчина досадливо поморщился.
  — Нет. И не намекнул даже, какую плату с нее взял. Но нутром чувствую, Севрен, зеленую она приняла. А раз так, значит он с нее ночь стребовал.
  — Ладно тебе. Зеленая — это сила, а ее не только телом отдают.
  — Смеешься? Она же чародейка, а значит с нее такую плату запросто спросить можно.
  — Тебе, значит, первому чародейку попробовать хотелось? Вот и хмуришься.
  — Хотел, чтобы она к нас пришла по своей воле. А так ради него ведь явится.
  — Не стал бы Бренн такую плату с девицы требовать. Ты не хуже меня знаешь. Он силой ни одну не потащит, пусть ему Стужа выбор невеликий оставила.
  — То-то и оно, что Стужа как могла озаботилась. Больно ревнива. Только сама то что кроме холода предложить может? Без женщины любой мужик волком взвоет, пусть сердце обледенело, тело тепло требует. Ласки женской ни сражения, ни долг не заменят.
  — Ты если о Стуже такого мнения, чего здесь промышляешь? В княжество редко наведываешься?
  — Будто сам не знаешь. Пока сердце любовью иной не согреется, не оттает, не выйдет заноза из него. Пусть я богиню видеть не могу, но и позабыть тоже. Вдали от нее тоска накатывает и сил нет бороться. Здесь я ей служу, тем и успокаиваюсь. А эта девчонка и правда мне понравилась, если кто и мог исцелить, то она. Теперь же…
  — Да не брал он девчонку, я больше чем уверен.
  — У него дар, как у Стужи, и сила практически та же. Если пальцем коснулся, если хоть немного, но ответил, ее от него никакой ворожбой не отвадишь.
  — Вот заладил. Так, погоди.
  Севрен огляделся и приметил неподалеку спешащую куда-то молодую женщину со свертком в руках. Светлые волосы покрывал ярко-синий платок, а теплая шуба надежно укрывала от холода и нескромных глаз ладную и стройную фигурку.
  — Северина!
  Женщина затормозила, оглянулась и тут же поспешила в их сторону, после чего поклонилась до земли и замерла, ожидая вопроса.
  — У нас тут с другом спор вышел, а потому ответь-ка нам по чести. Отчего ты в снежной крепости остаешься, а в родной город возвращаться не спешишь?
  — Так знаете ведь, князь, мою историю. Меня Сердце Стужи тогда от такой участи избавил…
  — Знаем, знаем, лучше вот что скажи. Ты к магии снежной устойчива, тебя прикосновение хозяина льда не заморозит, он плату когда брал, о ночи просил?
  Северина покраснела ярко-ярко и глаза опустила.
  — Не просил, хотя я бы…
  — Ты бы что?
  — Не отказала.
  — Вот видишь! — Севрен победно улыбнулся и указал на смущенную женщину.
  — Ну и что, — упрямо мотнул Сизар головой, — она же не чародейка. И половины того огня нет.
  — Ты ступай, Северина.
  Женщина снова поклонилась и поспешила дальше, а снежные маги проводили ее взглядом.
  — Бренн возьмёт ровно столько, сколько сила потребует, Сизар. Чем больше помощь, тем плата выше. Он ей жизнь спас, а значит должен самое дорогое взамен спросить. А если не спросит, сила без выбора возьмёт. Но он всегда людям выбор даёт.
  
  Как-то прежде не приходилось задумываться, насколько человеку в жизни покой дорог. Дар казался очень важным и нужным, о любви сестренки и говорить нечего. Искренняя и чистая, только она и осталась у меня, отношение всех прочих теперь вовсе беспокоить перестало. Не было мне больше горя, что не по сердцу я им, а их мнение напротив переменилось. Вот только покой я дорогой монетой не мерила. Даже не думала, как хорошо каждый вечер спокойно на лавку голову преклонять, всю ночь сны мирные видеть, а утром легко подниматься. Не было мне горя, не сжимала тоска сердце, не пыталась всю душу вынуть. А сны… О снах и вовсе говорить невозможно.
  И всегда они разные были, но яркие, словно наяву. И каждый раз я в них Сердце стужи видела, только звала его иначе. Нежно и ласково Бренном величала. И молила его, и плакала, а порой даже кричала, а все потому, что коснуться не могла. Каждый раз ускользал. Во сне твердо знала, стоит дотронуться и уйдет тоска, перестанет меня и днем и ночью мучить, а вот дотянуться не могла.
  В одну из ночей, например, такое пригрезилось: шла по заснеженному лесу и холод ощущала. Было и одиноко, и тягостно среди высоких под самое небо сосен. Так муторно на душе лишь в худшие моменты жизни становилось. Когда наказывали без вины, когда лишь за то корили, что отец мать в жены не взял, отворачивались и отталкивали, а душу, что к ним тянулась, в грязь втаптывали. И во сне точно такое же чувство. Ноет и ноет, сердце рвет, но бреду упорно куда-то, иду, утопая в холодном снегу. Надсаживаясь, рвусь вперед, порой и по горло проваливаюсь, а все равно попыток выйти из леса не оставляю. И когда там, во сне, точно вечность минула, когда уже и в мыслях одно лишь желание билось — не идти больше, здесь останься, — мелькнула полянка среди ветвей. И к ней, как с спасению, рванулась из последних сил, как только не надорвалась?
  Выползла, загребая горстями снег, упала на твердую землю, стараясь отдышаться, чувствуя на лице горячие слезы, и тут же ощутила, как сдувает их ласковый ветер. Иссушив, проходится легким прохладным прикосновением по щеке, и тогда я вскинула глаза и увидела, как неподалеку Он стоит и улыбается. Такой родной, такой желанный, самый лучший, самый нужный на свете.
  — Добралась? — спрашивает.
  И улыбка, и голос — все как наяву.
  И подскочила я тут же, позабыв про усталость, что к земле склонила. Побежала к нему, чтобы преодолеть всего несколько шагов, и вдруг развернулась поляна между нами непроходимым бесконечным полем. Вьюга начала кружить и стонать и снова холод, снова тоска, но я знала, если только доберусь, если подхватит, прижмет к груди, то закончится эта мука.
  Но никогда, ни единого раза не могла я до него добраться.
  Сколько раз просыпалась в слезах, часто до восхода солнца, когда лишь темень во дворе, но снова уснуть не могла. Поднималась с лавки, которую теперь из холодной и узкой комнатки, без окна, что больше на чулан походила, к Снежинке моей перенесли, и принималась из угла в угол ходить. На цыпочках, стараясь, чтобы половица не скрипнула, сон детский не потревожила. А иногда и вовсе во двор выбиралась и там же, на крыльце сидя, кутаясь в отданный уже насовсем полушубок, встречала рассвет.
  Мне казалось, я хорошо эту тоску скрываю, хорошо притворяюсь, что вот теперь, когда меня не иначе, как чародейкой огненной величать стали, когда косые взгляды улыбками приветливыми сменились, а я будто и правда позабыла о прежнем отношении, точно никто не догадается о занозе, в сердце поселившейся. Но тот, кто искренне любит, даже без догадок способен почувствовать. Ведь о спасении своем, о Сердце Стуже лишь одному человеку я поведала, сестренке. Точно знала, никому и слова не скажет. На сердце эту тайну таить, никому о Нем не рассказать, совсем не под силу оказалось. Хоть иногда, хоть пару фраз, но нужно было мне о нем упомянуть, иначе чувства с ума сходили.
  Вот и в одну из ночей поднялась с лавки, принялась из угла в угол тихонько ходить, когда Снежа моя, привстала вдруг с подушки, сонно потерла кулачками глаза и приметила меня, замершую в уголке. Луна яркая в окошко светила, оттого и сестренка сразу заметила.
  — Веснуша, а что ты не спишь? — сама уселась, одеяло пушистое на плечи натянула.
  — Пробудилась что-то, ты ложись, Снежа, ложись. Отдыхай. Если хочешь, сказку тебе расскажу.
  — Про него расскажи, — попросила сестренка, укладывая темноволосую голову на подушку.
  — Про него… — я губу закусила, но спорить не стала и вида не подала, как самой в этот миг хотелось хоть немного о Нем поговорить.
  — Расскажи, какой он.
  — А я ведь рассказывала. Точно ледяной великан.
  — А еще его снег слушается.
  — И снег, и ветер, и каждая льдинка.
  — Весса, — сестренка вдруг снова привстала на локотке и обратилась ко мне, не назвав привычно ласковым прозвищем, — если он тебя спас, почему ты из-за него плачешь?
  Сердце даже сжалось в груди от прямого вопроса, странно взрослого для ребенка.
  — Разве плачу, Снежинка?
  — Я раньше думала, он плохой, не зря ведь никто по имени не зовет и все его боятся. А он тебя спас.
  — Он вовсе не плохой, просто не такой, как мы, люди. Силой великой обладает, а ведь с ней нужно управляться. Наверное, определенным образом меняются те, кто такой наделен, а иначе и быть не может.
  Я вот своей силой не овладела пока, кроме как согреваться, ничему не научилась. Не могла призывать так, как в присутствии Бренна выходило. Вот только и на тепло тратить перестала. Мне теперь отказа ни в одежде, ни в иных просьбах не было, а потому не приходилось саму себя отогревать. И я копила тепло, как он мне советовал, не тратила вовсе.
  — Если он неплохой, можно мне его позвать?
  Ох, как напугала сестра меня в тот миг.
  — Что ты! Не смей! — выпалила, прежде чем подумать успела. Еще и сорвалась к ней, обняла крепко, к себе прижала, чтобы и правда ненароком не услышал, не пришел, не забрал. — Не нужно, слышишь, никогда звать его не нужно. Обещай мне!
  — Я для тебя позвать хотела, — сестренка уткнулась в мое плечо, — чтобы ты больше не плакала.
  
  Удивительно как жизнь переменилась. Ко мне теперь не то что братья, мачеха ласковой сделалась. Все Вессочка да Вёсенка. Прежде просто указания раздавала, а теперь просила с улыбкой: ‘Не поможешь ли по хозяйству?’ А один раз я даже их разговор с отцом услышала, и обсуждали ни что иное, как женихов будущих.
  — Теперь и к Вессе придут. Думали, младшую выдадим, а не ровен час старшую вперед сведут.
  — Только если поторопятся. О младшей уже уговор есть, еще с лета. Купец-то наш как раз к зиме прибыть обещался.
  — Так скоро будут гости у нас?
  Меня тогда, помню, даже не то поразило, что теперь вдруг старшей величать вздумали. Ведь как и прежде оставалась непризнанной дочерью. Поздно было уже имя отца давать, раз он при рождении перед всеми богами от подкидыша отказался. Оглушило тогда, что Снежку мою сговорили. Это что же там за купец такой? Ведь не из наших, раз прибыть обещался. И с момента, как узнала, очень неспокойно на душе сделалось.
  То что девочек с ранних лет сговорить могли, о большом почете свидетельствовало. Так ценили отца и семью, что дочку еще маленькой к себе забирали. Она в той семье росла и воспитывалась, к порядкам постепенно привыкала, ну а после, как достигала возраста брачного, так и играли свадьбу.
  Замаячила на горизонте разлука, но не она сильнее беспокоила, а тревога, как бы попался добрый и понимающий человек. Моя Снежинка, только в надежной, крепкой и заботливой руке не растает, но таким ли окажется ее будущий муж?
  К тоске моей нескончаемой еще и это беспокойство привязалось. В итоге даже мачеха заметила: ‘Похудела ты больно, Вёсенка. Печаль какая тревожит? А может на сердце кто поселился?’ И улыбка понимающая на лице. Она ведь на днях видела, как я через забор с соседом нашим переговаривалась.
  — Адриан недавно на дороге попался, спрашивал, отпущу ли на солнечные гуляния.
  День зимнего солнца у нас традиционно начиная с полудня и до следующей зари на очищенной от снега поляне проводился. После этого праздника день расти начинал, а люди тепла ожидали. Бывало на самой заре парни с девушками обеты друг другу давали, а после приходили будущие мужья к дом невесты предложение делать.
  Прежде Адриан не раз меня красивой называл, он же и был тем, кто поцеловал впервые, только раньше ни разу этот праздник вместе с собой встретить не звал. И не сказать, чтобы этим словам мачехи я очень обрадовалась. Просто был недавно случай один.
  Столкнулась я как-то с Андрианом поутру, как раз после ночи бессонной и тоскливой. Парень в лес с отцом собирался, а я как раз оделась потеплее, чтобы на опушке хвороста набрать на растопку, тесто на хлеб завести, пока все еще спят. Вот и поехала с охотниками за компанию. Довезли меня на санях, парень еще вызвался с хворостом помочь, пока отец его вперед направился, ловушки проверить. Быстро домчал обратно до дома с крепко обвязанной охапкой. Хоть и торопился поскорее в лес вернуться, но прежде этого с саней меня снял, охапку сам к крыльцу оттащил, а после склонился и глаза даже прикрыл. Поцелуя за помощь ждал не иначе. Да и почему бы не ждать, если случались уже поцелуи и точно ведал, как сильно нравился мне в прежнюю пору. Это ведь я знала, что не он теперь по ночам снится. Но из протеста, из желания хоть силком, но вытащить ту занозу поцеловала его.
  Здесь мне ни пенька не требовалось, ни на носочки вставать, только голову запрокинуть и руками плечи, пусть не такие широкие, но сильные и крепкие обвить.
  Поцеловались.
  Он раскраснелся, разулыбался, когда отстранилась, шапку даже стянул, видимо, очень уж жарко стало. А я… Что я? Когда Сердцу Стужи тепло отдавала, думала Адриана представить и вообразить, что не белоснежные волосы в ладонях сжимаю, а черные кудри пропускаю меж пальцами. Однако не вышло у меня в ту пору ни о ком другом помечтать, зато сейчас безо всякого желания иные губы представила. Потому видимо и воодушевился парень. Вот только несмотря на обман не вознесся вокруг меня огонь ледяной. Обман он обман и есть, другого проведешь, а про себя всегда правду знать будешь.
  Адриан уехал, счастливый, будто что пообещала ему, а теперь вон и к мачехе с вопросом подошел. Показать хотел, что серьезно все. Только почему он прежде того не показывал? Что же не вышел тогда на крыльцо, когда меня на санях в лес увозили? Почему не он, другой, от духа защитил и почти насмерть замершую отогрел? Все по той же причине, что и отец мать мою замуж не взял.
  До леса, до духа не было у меня семьи, за человека вовсе не считали, а за невесту тем более.
  
  — Веснуша! — непоседливая моя Снежка забралась на колени, смахнула с них ненароком рубашку, которую я только зашить приготовилась. — Ты слышала?
  Схватила меня за волосы, в пушистые косы заплетенные, и склонила ниже голову, я только успела руку с острой иглой отвести, чтобы ее не кольнуть ненароком, а сестренка на ухо громко прошептала:
  — Меня скоро от тебя увезут.
  Я молча на нее во все глаза глядела. Продолжения ждала. Если мачеха рассказала, значит и правда со дня на день ожидают.
  — Как думаешь, какой он? Похож на твоего Бренна?
  Я шикнула на непоседу, хоть и произнесла она имя, от которого сердце вздрагивало, вполголоса.
  — Если похож, я тогда даже плакать не буду, что уезжаю. А еще его попрошу тебя к нам забрать.
  
  Ледяной дворец опустел. Просторные и светлые комнаты, наполненные кристальным морозным воздухом, светились сине-зелеными бликами прозрачного льда. Свет играл на ровных гранях гладких стен, преломлялся в роскошных люстрах и плясал на ледяной кладке каминов, никогда не знавших настоящего печного огня.
  Светловолосый высокий мужчина миновал одну комнату за другой, оглядывая снежную роскошь и белые морозные украшения, узорчато вившиеся на всех окружающих предметах, превращавшие их в изумительно красивые, но неизменно холодные образцы тончайшего искусства.
  Вот он прошел все комнаты, так и не встретив ни одной души, и достиг наконец главной и самой роскошной залы с огромным ледяным троном в центре. Равнодушно окинув взглядом невероятной работы царское кресло, мужчина повернулся к ледяному кругу, на котором светились и играли алыми красками сотни кристаллов. Он подошел ближе, негромко пробормотав: ‘А их стало больше’, — и после внимательно присмотрелся к одному, самому крупному, находившемуся точно в середине удивительной кристальной композиции.
  Свет скользил по граням, разбивался на осколки и вновь собирался в центре, распадался, раскалывался, а затем, опять сползался в общий алый сноп, бивший из сердцевины безусловно красивого, как и все во дворце, но будто собранного из разрозненных частей кристалла. Словно алая кровь капала и застывала, оплавляясь неправильной формой, после чего эту самую форму обточили с краев, придав вид строгий и красивый. Мужчина качнул головой и уже хотел отвернуться, как вдруг опять вгляделся в кристалл и слегка нахмурился.
  — Ах, ты негодник! — шепнули за спиной, и резко обернувшись он успел ухватить за белоснежную прядь невысокую стройную девушку в ярко-голубом платье.
  — Стужа!
  — Яр!
  Она выдернула из его ладони тугую, перевитую голубыми лентами косу и уперла руки в бока.
  — Я-то недоумеваю, куда подевались все слуги. А они от тебя попрятались. Просила ведь, не являйся во дворец, встретились бы где на окраине.
  Яр прищурил глаза и прямо взглянул на сестру, не обманываясь этой скромной внешностью беспечной юной девушки, наделенной пусть идеальной, но безусловно холодной красотой.
  — На сколько моих запросов ты не ответила?
  — Я разве не ответила? — тонкие брови изогнулись, а девушка напротив задумчиво перекинула на грудь снежные искрящиеся волосы и улыбнулась обезоруживающе наивной улыбкой. — Не донесли, Яр! Ух, я им покажу! — и она сжала изящную ладошку в кулачок и погрозила пространству.
  — Духов своих от границы отзови, Стужа, иначе я церемониться не стану. Люди в панике дома бросают, чародеи мои все дела спешные оставлять вынуждены, чтобы с нашествием ледяных прихвостней справиться. А твои же снежные маги грозят за преступление черты водоемы заморозить и питьевую воду в лед превратить. Или это ты новой битвы хочешь? Заскучала во дворце, развлечений в снежном царстве не хватает?
  — Что ты, Яр? Довольно у меня трудов и забот! Да так много, что сам видишь, не углядела. Ледяные мои ведь точно птенцы несмышленые, слетелись к границам, гнева Бренна боятся. Он их на дух не переносит, не позволяет пропитание добывать.
  — Мне они в южной стороне и подавно не нужны! А с Бренном сама договорись.
  — Не могу! Вот поверишь, наотрез отказывается гнев на милость сменить.
  — За что же он твоих созданий так ненавидит?
  — Ох, да было дело, мелочь по сути. Ты ведь знаешь, я его главным над обучением снежных магов сделала, а он согласился. И такие славные воины выходят, тебе впору позавидовать.
  Яр насмешливо изогнул бровь, но промолчал.
  — Ну и был среди снежных мальчик один. Одаренный, но не такой уж и сильный, даже сложно понять, что это Бренн к нему привязался и лично за обучением следил.
  — Понять, говоришь, сложно? — Яр проницательно взглянул на сестру.
  — Ах, ну ладно. Было у меня подозрение, будто мальчишка ему сыновей напоминал. Хотя, по мне, так мало сходства.
  — И что же там случилось? — несмотря на обманчиво-невинный вид сестры, Яр уже предполагал, что ничего хорошего.
  — Не доглядела. Отправила как-то Бренна одно важное дело выполнить, а в ту пору духи в крепость пробрались. Случайно так вышло. Просто оголодали совсем. Маги отбились конечно, но вот несколько необученных пострадало, ну и мальчик тот.
  Стужа виновато пожала плечами и даже опустила в пол светлые ясные глаза, демонстрируя такую печаль и раскаяние, что любой другой поверил бы, но не Яр. Уж он-то слишком хорошо знал сестру, чтобы понять, не позволяла богиня своим любимцам слабостей, обрубала их на корню.
  — Стало быть, — Яр вновь обернулся к алому кругу, решив, что все же почудилось ему, и главный кристалл совершенно невредим, — Бренна ты не отпустишь?
  — Бренна? — голос Стужи зазвенел, а в ледяном дворце будто разом похолодало. — А с чего отпускать? Ему и со мной хорошо. Все для него, и сила, и власть и все, чего не попросит.
  — Не просто так ведь одариваешь, вернее и лучше воина у тебя нет.
  Яр рассматривал кристалл, понимая, не показалось. Шла в центре невидимая полоска, трещина, заметная лишь тому, кому сам свет служит. А свет он от любых граней отразиться способен, под любым углом осветить. Вот и высветил сейчас для Яра ту самую трещину. Впервые заметив, ошибочно решил он, будто надумала сестра наградить избранника за верную службу, отпустить из холодного плена. Ведь нельзя сразу жар в замершее сердце допускать, сперва лишь чуть-чуть приоткрыть следует, лишь с маленькой трещины начать, чтобы доходило тепло, отогревало медленно и постепенно, а после уж снять ледяные оковы. Но услышав протест Стужи, осознал Яр, что ошибся. Не намерена она отпускать.
  — Завидуешь? — богиня с улыбкой любовно погладила кристаллы. — Это лучшие мои воины, самые-самые, у тебя таких нет.
  — Да, выбирать ты умеешь, а вот беречь их — нет. Отпускаешь ведь порой в награду, что же Бренна так долго держишь? Не поняла еще, не ответит он тебе. Служить будет, слово не нарушит, но ничего больше не дождешься. Хоть любого уничтожь, к кому душа человеческая потянется, над душой ведь власти у тебя нет.
  — Не отпущу! — Стужа яростно топнула ногой и слетел вмиг образ наивной добродушной девочки, глаза яростным льдом сверкнули, волосы на плечи покрывалом снежным легли, а стены ледяные затрещали, задвигались. — Мой он, никому не отдам!

Глава 5. О сестринской привязанности

  Хоть и ожидали мы гостей, а все же явились они слишком быстро. Еще до праздника. Собаки разлаялись, а братья побежали ворота отворять, и заехали вод вор широкие расписные сани. Мы со Снежкой к окну прилипли, а мачеха к другому, смотрели во все глаза, жениха угадать пытались. Не один он явился. Правда разобраться мы смогли, когда уже стол накрыли и всех гостей к нему пригласили.
  Я пока все гостям подносила, присматривалась, прислушивалась и угадала наконец усатого крепкого мужчину, старше меня зим на двадцать. Удивилась в тот миг? Нет, конечно, но сердце кольнуло. Ведь среди приезжих было два парня помоложе. Очень я надеялась, что один из них жених. Понятно, что муж опорой быть должен, что жену в дом богатый привезти все же лучше, чем в избу покосившуюся. В молодости много ли нажить успеешь? К зрелым летам в самый раз богатства скопишь. Но все же надеялась я.
  — Хороший муж, — мачеха пока мы на кухню тарелки пустые относили все разговаривала, — надежный, богатый. Дочке хорошо за ним будет. Да еще привыкнет за несколько годков, привяжется, а он не допустит, конечно, чтобы к кому другому сердце расположилось. Станет для нее единственным и самым лучшим на свете.
  И то ли себя, то ли меня убеждала, пойди разберись.
  А позже вечером Снежка перебралась ко мне на кровать, прижалась.
  — Веснуша, недобрый он.
  — Что ты говоришь, Снежинка?
  — Я весь вечер за занавеской пряталась, смотрела. Ты мне как-то сказку рассказывала, помнишь, про двух женихов, которым на свадьбе испытание приготовили. Щеночка голодного под стол втолкнули, а когда стал тот еду выпрашивать, то один из женихов оттолкнул, а второй накормил. А мой вот жених нашу старую Кудряшу ногой пнул.
  — Ты ее нарочно под стол втолкнула?
  — Мяса кусочек положила, проверить хотела.
  Вот когда я пожалела, что так много басен и сказок сестренке с детства сказывала. Сама думала, добрым и хорошим вещам учу, а не мыслила в то время, что ребенку в душу вкладываю. Мечты собственные о сильном, смелом, о таком, ща чьей спиной всю жизнь в довольстве и счастье проживешь, кто никогда дурного слова не скажет, не обидит. Бедная Снежа моя всему поверила, еще и за руководство взяла, проверять мужа будущего вздумала. А в жизни ведь совсем не то, что в сказке.
  — А если он и меня обижать станет? — а глаза такие грустные и слезы в них. — Веснуша, я не стану его просить тебя к нам везти.
  А после этих слов заплакала и уснула лишь далеко за полночь, так на моей лавке, крепко прижавшись ко мне, и заснула. А я до утра глаз не сомкнула.
  
  — Люди говорят, ты настоящая чародейка?
  Я остановилась, прижавшись к стене, держа в руках вязанку хвороста, который со двора несла печь растопить, и глядя во все глаза на крепкого усатого мужика. Он же с улыбкой меня разглядывал, а после и вовсе ближе подошел, подцепил пальцами выбившийся вьющийся локон.
  — А я и не знал, что у охотника Аларда еще одна дочка имеется. Хотя говорят, не признана ты отцом. Правду ли молвят?
  — Правду, — я тряхнула головой, освободив из захвата медовую прядку. — Незаконнорожденная.
  — И про дар верно говорят?
  Тут я отвечать ничего не стала, просто кивнула.
  — А я чародеев встречал, когда завело торговое дело в южные земли. Повидать довелось, как их огонь слушается, ну точно ручной пес. А ты, слышал, ледяного духа таким вот огнем спалила. Не только себя, всех жителей деревни от напасти избавила.
  Тут я вовсе не стала кивать, молча стояла и на него смотрела.
  — Порасспрашивал знающих людей, — он с ухмылкой пригладил усы, — убеждали, несладко тебе в семье живется. Да и что в этой деревне хорошего? То ли дело город! Там бы давно чародейку со двора свели. Здесь же предрассудки одни.
  Все еще молчу, жду продолжения. С чего-то он завел длинную речь, ожидал меня здесь, вдали от посторонних глаз.
  — К сестре ты крепко привязана? Не хочешь ли с нами поехать? Я тебя в дом возьму.
  На каких правах в дом возьмет, мне интересно, коли Снежка еще не подросла?
  — О страсти чародейской тоже правду молвят?
  И шагнул ну совсем близко, хворост из рук вытянул и в сторону откинул, а меня вплотную к стене прижал. И это он о предрассудках рассуждал? О том, что в деревне вот такое отношение, а в городе лучше? Совсем за дуру держит? Будто на слова и обещания поведусь, радостно кинусь постель с ним делить? Однако не шелохнулась, не стала отталкивать и на помощь звать. Потому что не для Снежки такой жених, слишком сестренка моя для него чуткая и мудрая не по годам. Не сможет с таким жизнь провести, увянет раньше времени.
  Доводилось мне прежде слышать еще об одном умении чародейском, правда я его за выдумку принимала, а сейчас решила, почему бы не попытаться? Ну и попробовала.
  Положила ладонь на грудь купца прямо напротив сердца и представила будто саму себя согреть хочу. Этим умением за годы неплохо овладела, потому и трудностей никаких не возникло. Перетекло тепло в сердце, обволокло себялюбивое и черствое, растопило. Не был ведь купец ледяным магом, чтобы от удара самого сильного лишь покачнуться, чтобы даже против огня устоять, а потому он не пошатнулся, он наземь осел. Потом голову обхватил ладонями, я же наблюдала спокойно, что выйдет. Отстраненно, словно со стороны смотрела и ждала. Слышала, таким вот образом можно жар сердечный всколыхнуть, а срабатывал он подобно привороту. Пусть временным и недолгим такой приворот был, но спасти сестру я могла успеть.
  
  — Как Весну замуж? А Снежа что же?
  Мачеха, отец, братья — все собрались в комнате и смотрели на купца, не веря тому, что и правда того просит, о чем они услышали. Не младшую дочь в законные жены взять желает, а старшую, безродную и бесприданницу.
  — На Весне женюсь и точка! А не отдадите по-хорошему, в город с собой увезу и там уже свадьбу сыграем.
  Тут конечно на меня посмотрели, может, слов каких ждали, только что им скажу? Не отдавайте Снежку за состоятельного, за уважаемого. Не будет ей счастья за таким, не будет знать радости, живя в довольстве, в богатом доме. А может и вовсе недолго проживет. Хоть когда они меня слушали? Начну про приставания говорить, так точно посчитают, будто сама на чужие сокровища позарилась, от сестры жениха увести надумала. Заподозрят еще.
  Снежка моя тоже тут, в уголке, жалась, но не на купца, вдруг страстью необоримой воспылавшего, глядела, на меня. Не осуждала, нет, переживала она и все храбрилась вмешаться, что-то сказать. Однако гомон и шум и изумленное неверие родных мешали ей слово произнести.
  Тут до мачехи наконец дошло, что бесполезно с купцом разговоры вести, она с другого бока зайти надумала.
  — Весса, ты разве согласна? Насчет тебя уговора не было, неволить не станем.
  Вот тут и остальные сообразили замолчать и на меня уставились.
  — Не пойдёт за него Веснуша, он плохой, — получив шанс, выкрикнула Снежинка. Я только вздохнула, глядя на этого несмышленыша. Наивная, не понимает еще, что люди порой из-за выгоды на многое пойти готовы. Как я, например. Правда не о своей пеклась, о ее.
  Потупила глаза в пол, изобразила из себя деву скромную и робкую и тихонько ответила:
  — Да разве я откажу?
  Собственно и все. Дальше сами судите, как хотите. Согласна замуж пойти, а почему, это вам решать. Мужа ли захотела богатого, а может жизнь иная поманила, вдали от деревни этой — без разницы. После моих слов снова гомон поднялся, только мачеха, чуть прищурясь на меня посмотрела, но если и заподозрила в корысти, в дурном деянии, крыть было нечем.
  
  Пир свадебный шумел, гости во хмельном угаре меры пенной браге не знали. Все поднимали и поднимали чарки, за меня, за мужа, за семью новую. Детишек желали, дома богатого и надежного.
  Я сидела спокойно рядом с крепким усатым мужиком, которого и про себя все никак не могла назвать мужем. Купец да купец, нежеланный жених младшей сестренки.
  Он улыбался, больше всех пил, но хмель его мало брал. Стойким купец оказался. А ближе к полуночи, ко времени, когда провожают молодоженов в опочивальню, начал нетерпеливо усы оглаживать, а другую ладонь на мое колено положил. Я ее жар сквозь платье богатое свадебное ощущала, не сбрасывала, терпела, давно приготовившись к тому, какой монетой за выбор придется расплатиться.
  Вот подняли жениха из-за стола, мужчины его в свой круг поставили, принялись советами одаривать, а он лишь ухмылялся. По традиции это было, так-то понятно, и сам он отыскать сумеет, где у жены на брачной рубашке завязки, которые распустить надобно. Уж точно не впервой было деву брать. Мне же жены опытные иные советы давали, потерпеть и мужу позволить все самому сделать. А после мачеха ко мне в центр вышла и поднесла чашу брачную, серебряную. Мужчине такую подносили, чтобы в первую ночь сила не подвела, а невесте, если девкой была, в ней иной напиток смешивали. Ощущения и боль притупить.
  Я выпила разом, не поморщившись, не обращая внимания на горечь. Пускай и было сердце ко всему равнодушно, а тело оставалось подвластно испугу и больше, чем придется ему испытать, брать на себя не хотело.
  Только выпила, голова кругом пошла, женщины под руки подхватили, повели меня в спальню, раздеться помогли и другую брачную белоснежную рубашку надели. На кровать уложили, поскольку у меня стены с потолком такой хоровод перед глазами устроили, а тело тяжестью налилось, что сама бы точно мимо ложа промахнулась. Задули свечи, оставив лишь одну на комоде, и вышли за дверь, чтобы тут же запустить на смену целую ватагу мужчин, приведших в покои супруга. Того переодевать не стали, конечно, по спине и плечам похлопали, еще советов дали и вышли. Оставили нас вдвоем.
  — Думал, не дождусь, — заявил мой теперь муж, — еле весь этот пир высидел.
  Пальцы его ловко с пуговицами на кафтане праздничном расправлялись, у меня же перед глазами туман встал. Только распознала, что кровать под весом прогнулась.
  — Весенка моя, иди ко мне. Так люблю, что жизни без тебя не представляю. Не бойся, уж я ласковым буду.
  
  Утро принесло горечь во рту и непонимание, где нахожусь. Я не сразу и узнала комнату, что нам под брачные покои выделили. Пошевелилась, присела в кровати, глянула в окно и поморщилась. Голова после вчерашнего зелья гудела. Браги я почти не пила за столом, а вот напиток жен опытных такое дело со мной сотворил, что я свою брачную ночь едва вспомнить могла. В деталях не припоминалось, только в общих чертах и урывками, словно проваливалась в небытие. В теле шевельнулась неприятная тяжесть и пришлось оглядеться по сторонам, поискать то, что обычно на утро в покоях оставляли.
  Нашла, прямо с моей стороны на подносе стакан стоял. Ухватила его, жадно выпила и прояснилось в голове, а тело будто послушнее стало и так уже не ломило. И хорошо. Если уж ночь проводить с тем, от кого ни сердце не дрогнет, ни душа не запоет, то лучше и правда меньше воспоминаний оставить. Я оглянулась на мужа своего. Будить или нет, чтобы оделся? Скоро ведь придут проверять, все ли свершилось, как надобно?
  А пускай себе спит. И только подумала, как по ту сторону двери шорохи раздались, голоса послышались, а после растворились наши покои брачные и зашли вперед мачеха, за ней отец, следом еще муж постарше со стороны купца и повитуха наша деревенская, которая, говорят, уж полдеревни на руки приняла.
  Зашли и остановились, меня углядели возле стола и быстрым взглядом рубашку окинули.
  — Добро, — отец сказал, а повитуха мигом к кровати направилась и подняла прежде белый отрез ткани.
  — Свершилось все, как положено, женой теперь Весса стала, законной и признанной.
  Стала. А малышка моя теперь свободна будет, и подарите, боги, ей свою милость, чтобы в ночь брачную от поцелуев любимого хмелела, а не от напитка особого.
  Купец, прежде громко храпящий, как люди вошли, зашевелился. С бока на бок в постели заворочался. Мутные глаза раскрыл и следил, как постель проверяют. Мачеха мне накидку поднесла, укрыла ей до самых пят, а муж мой в кровати сел. Видимо все же разобрал его хмель, казался купец осоловевшим и чем-то очень недовольным. Пока мачеха меня в накидку укутывала, он без посторонней помощи штаны полотняные натянул и встал во весь рост. Выпрямился и оглядел гостей грозным взглядом. Те поклонились, как положено, отец рот открыл поздравить со свершением брака, но сказать ничего не успел.
  — Вы кого мне подсунули? — грозно и гневно прозвучало на всю комнату.
  Я быстро взглянула на налившееся малиновым цветом лицо купца и поняла, после этой ночи спал приворот. Погас наведенный жар в сердце и вернулось все, что было, только еще хуже стало. Ведь чем сильнее и непривычнее навеянные чувства, тем хуже ощущается то, что Сердце Стужи откатом называл. В моем случае этот откат противоположные любви чувства означал. Проснулась вместе с осознанием содеянного в купце ненависть.
  — Кого подсунули, я спрашиваю? Надурить вздумали? Вот эту девку мне отдали? Самим не нужна безродная, так вы ее со двора спровадить захотели, а меня вовсе за дурака держите?
  — Сам ведь просил, — отец сперва растерянно, а после, все больше гневаясь, купцу отвечал, — говорил, в город увезешь, там без родительского благословения замуж возьмешь.
  — А ты ей родитель? За дочь что ли считаешь? Нет у нее родни! Безродная! Ничего у нее нет! Только тем и привлекла, что чародейка, но и здесь пустышкой оказалась. Не огонь, рыба примороженная. Хуже только с бревном в постели ночь коротать.
  Я слушала все это молча. Ни губы не кусала, ни ладони не сжимала, стояла и смотрела на красного от гнева мужика и думала про сестру, про то, что все-таки уберегла солнышко снежное от этого жестокого и черствого человека. Такому все одно, что ни говори, а только со своими желаниями считаться будет.
  Отец совсем разозлился, а спутник купца, который с ним к нам приехал, того образумить пытался.
  — Так что ты, Медин, от девки хочешь? Вот научишь ее всему, будет тебе угодная жена. Первая же ночь, как никак. Не ярись!
  — Будет? — купец вдруг рванул к краю кровати, возле которого мы с мачехой замерли и ухватил меня больно за руку, дернул вперед, а широкой лапищей затылок зафиксировал.
  — Да ты посмотри, на что тут польститься? Ни рожи, ни кожи. Не нужна мне такая жена! Я человек уважаемый, от богатства дом городской ломится, и что же теперь эту моль тщедушную в него привести? Позора не оберешься! Обратно берите свою чародейку, даром не нужна.
  Пока отец, побелевший от гнева, воздуха в грудь набирал, пока мачеха ахала, рот ладонью прикрывала, я руку вырвала и, размахнувшись, такую пощечину купцу залепила, что на мгновение точно белый свет для него красной пеленой заволокло. Ударила от души, со всей своей ‘тщедушной’ силы и отшатнуться успела от узловатых пальцев, целящих ухватить за горло. Уворачиваться я хорошо умела, споро убегать от тумаков и побоев тоже. Вот и сейчас поднырнула под крепкой, способной дух одним ударом вышибить, рукой и к двери бросилась. Как была босиком пролетела по всему дому до входной двери, на крыльцо выскочила и по ступенькам вниз, а сзади уже громыхало. Летел следом разъяренный купец, а за ним все остальные, пытаясь образумить, удержать, не дать прибить меня на месте.
  — Убью, убью, гадина! — рев такой, что спешащие поутру куда-то соседи возле забора затормозили, а на соседнее крыльцо Адриан выскочил, расширившимися глазами смотрел, как я слетаю на ледяную дорожку и бегу к калитке.
  — Не уйдешь, тварь такая! — выкрикнул вослед купец, а дальше грохот и шум.
  Обернувшись на бегу, увидела, что поскользнулся он на крыльце и кубарем скатился на снег. Скатился и затих. Я резко затормозила, почудилось, головой ударился, пока падал. Не глядя на колющий ступни снег, стояла и не шевелилась, ожидая, пока отец спустится, встанет возле купца на колени и наклонится, проверяя.
  — Дух отошел, — вымолвил целую вечность спустя. — Под ноги же смотреть надо… — и замолчал.
  Мачеха ладони к щекам прижала, а спутник купца осторожно по обледеневшим ступеням сошел (когда только такой корочкой гладкой взяться успели, ведь я, сбегая, лед даже не ощутила) и тоже присел возле тела. Глянул и вздохнул: ‘Вот же как глупо вышло’.

Глава 6. О разных дорогах

  — Люди все разговоры разговаривают, Алард, ведь теперь Весса у нас богатая вдова.
  — Замужем побыть не успела, а уже вдова.
  — То-то и оно, вот и болтают. Говорят, не зря ведь чародейка, а еще слышали, как муж ее кричал, какие бранные слова говорил, видели, что убегала. Теперь мыслят, будто неспроста упал.
  — Так на крыльце скользко оказалось. При чем тут чародейка не чародейка? И похоронили по правилам и справили все, что положено. Всей родне его весточки опять же выслали, никто ничего не замалчивал.
  — Разговорам неважно с чего начаться, главное, что так удачно и замуж вышла и овдоветь успела. Того и гляди в сторону всего рода косо поглядывать начнут, еще и младшей достанется. Вечно у нас из-за Весски что приключается. Я уж думала, с духом справилась, в деревне ее зауважали, как тут нате, опять новый случай! Не будет всему дому удачи с ней. Я тебе еще тогда говорила, когда ты подкидыша оставить надумал.
  — Что мне ее, новорожденную, за порог в сугроб кинуть следовало?
  — Зачем грех на душу брать? Да много ли добрых людей, которые и вырастить могли? Только ты уперся тогда, а теперь расхлебывай. Мать-то ее не больно на нормальную походила, вот у Весски это врожденное.
  — Ты про Найдену уж довольно мне за жизнь наговорила, нет ее, успокойся теперь. А насчет Вессы подумаем, сгоряча не стоит рубить.
  — Подумай, подумай! Только в этот раз хорошо подумай, не как девятнадцать лет назад, когда ребенка оставить решил.
  Мачеха сердито загремела горшками, а после громко хлопнула дверь, никак отец вышел во двор. Еще какое-то время раздавался шум и стук, а после скрипнула крышка люка, видимо, за соленьями к обеду хозяйка отправилась. Я тогда и вышла из-за занавески и сразу в комнату, что со Снежкой делила, побежала.
  Там у меня между стеной и кроватью хранилась тряпица, а в нее завернуты бумаги. Мы с купцом их перед свадьбой подписали. Он в то время щедрый был, вместо меня приданое внес, на мое имя содержание положил. Еще дом отписал. Не тот особняк, что в городе, в котором все его торговые дела свершались, а иной небольшой домик за городской чертой. Мне бы очень хотелось сейчас туда уехать, но пришло в голову иное решение. А потому собрала все и отправилась к старичку, который наши с купцом бумаги оформлял. Он на деревню один такой был, в законах разбирался, печати имел, нужной силой обладавшие. К нему вся округа ходила. Прежде в городе жил, а после на покой сюда перебрался, потому что там и молодых дельцов хватает, а в деревне пусть нет того дохода, но всегда сыт останешься и дело прокормит.
  Хорошо, что застала на месте, хоть и редко он куда выходил, но, считай, повезло. Ведь хотела все поскорее свершить.
  Посмотрел он на все мои документы, послушал, что придумала и кивнул.
  — Можно. Только точно решила? Не лучше на вас с сестрой сумму разделить?
  — Я хочу между ней и опекунами поровну поделить. Ведь мачеха и отец пока за нее все решают, вот пускай им регулярно половина идет, а вторая для Снежи копится. Но условие обязательное, если вздумают отдать ее замуж против воли, то всех денег лишатся. А дом на ее имя пусть остается, чтобы при случае было куда уйти.
  — Ну а сама-то как?
  — С даром не пропаду.
  — До южных границ далече, одна не доберешься. И я слышал, строго у чародеев все. На происхождение, на талант смотрят.
  Мне, конечно, этих подробностей не доводилось знать, однако и без предупреждения понимала, не добраться одной. Да и тоска ведь не делась никуда, точила и точила изнутри. Уйду далеко, наверное, вовсе съест. Мне бы к нему поближе, просто хотя бы знать, что не разделяют нас пространства бескрайние и черта, что испокон времен между северными и южными землями проведена.
  
  Заснула моя Снежинка. Я ей сегодня самую красивую сказку из всех рассказала, чтобы запомнилась на память о сестре. А на кухонном столе записку оставила, уж мачеха ее отыщет и быстро выгоду сообразит. Сама же решила ночью уходить не оттого, что объяснений не хотела или боялась, будто остановить вздумают, просто сестренка бы плакала, просила остаться. Кому, кому, а вот ей могло и повезти меня уговорить, потому тайком уйду и дело с концом. Не будет больше семье от подкидыша несчастий, не стану на дом собственную тень наводить. Если же доведется вернуться, то только не с повинной головой.
  Тихо-тихо было и в избе, и во дворе. Снег под луной серебрился и таким покоем веяло, что захотелось присесть на ступеньку, посидеть, вдохнуть морозный воздух, а уж после развернуться и вновь в теплую избу уйти. Лечь на лавку, а поутру быть разбуженной непоседливой Снежкой. Так ли я стремилась убежать? Желание не оставаться пересилило, иначе точно задержалась бы.
  Запахнула полушубок плотнее, взглянула на месяц, косо висевший над снежной горой вдалеке, и прикинула, как лучше до города добираться. Через лес оно короче, но и страшно. Звери ведь водятся и не все белки, волков тоже хватает. Правда была охотниками тропа проторена, и вот подальше от нее хищники держались. Значит пройти то, вероятно, можно. В обход дольше будет.
  Прищурилась, раздумывая, и обнаружила, что глаз от далекой и яркой звезды отвести не могу. Ее Северной у нас называли и говорили, будто светит она ровно над ледяными чертогами Стужи. Нередко охотники ее за ориентир держали, когда далеко от дома уходили, только для меня дорога была в иной стороне, как раз в противоположной. А я все стояла и думала, а зачем мне в тот город, почему бы по направлению этой звезды не податься? Вон светит как ярко, манит, подмигивает, точно и вправду верную дорогу указывает. Так и ступила с крыльца, один шаг сделала и второй…
  Огляделась кругом, сосны вековые возносятся в самое небо, снежно и холодно в лесу, правда я не замерзла пока, ведь шла все это время, точнее на лыжах летела. Теперь остановилась дух перевести и понять не могла, почему я посередь чащи, а не на дороге, в город ведущей. Развернуться бы.
  Только подумала о другой стороне, как сердце сдавило. Рукой ухватилась за грудь, утешить пытаясь, но не слушалось оно уговоров. Не желало туда, где город, поворачивать. Звезда его тянула, влекла необоримо. Только сейчас на ум пришло, что кабы не сестренка, не любовь моя к Снежинке, давно бы не выдержала, вот так побежала ночью туда, куда всей душой тянулась, куда заноза проклятая влекла.
  — Пропади ты пропадом! — прошептала, вытирая колючей рукавицей слезы. — Знала бы, какая это мука, лучше у того дерева осталась. — Не пойду я к тебе, ни за что не пойду.
  А перед глазами купец привороженный, и понимание, что дар мой не только для тепла годится. И если не знать, как владеть, то проклятьем взаправду стать может. Ради Снежки тогда нелегкий выбор сделала и повторила бы, коли пришлось, но сила эта непонятная теперь и саму меня пугала. Слухи слухами, а сработала она и жар в сердце зажечь сумела. Научил бы кто, помог. Ведь Он может.
  И откуда это знание в душе, откуда уверенность? Почему среди всех звезд на свет одной лишь пошла? Никак не могла объяснить, только чувствовала.
  
  — Красавец! До чего же хорош! Ну подари хотя бы этого, Бренн. У тебя снежных волков в услужении столько, сколько не у каждого конника лошадей в конюшнях.
  — Подарить? — сидевший на спине мощного зверя мужчина усмехнулся и мягко спрыгнул на землю. Ростом волк был по грудь взрослому человеку и скалился просто жутко, но мигом склонил голову, когда Бренн потянулся потрепать его между ушами. — Разве они вещи, чтобы я их дарил? Сперва укроти.
  — И рад бы, но они кроме тебя никому не даются!
  Раздосадованный Сизар наблюдал, как его войд проводит широкой ладонью по искрящейся серебристой шкуре, густой и пушистой. Очень уж хотел князь заполучить себе вместо коня такого зверя, а Бренн заладил: ‘Приручи’. Как их подчинить, если сама Стужа с опаской поглядывала на любимцев своего фаворита. Говорила, что они-то намного хуже ледяных духов, потому что дикие и не предсказать, что у звере на уме. Так и норовят то новое платье когтями порвать, то в роскошный богатый плащ зубами вцепиться.
  — Вот не зря тебе чародеи прозвище дали, когда ты в последний раз к ним на своем Эрхане выехал.
  — Что за прозвище? — Севрен, перепрыгнул через низкий забор, отделявшей ровное заснеженное поле, которое к крепости относилось, очутившись по ту его сторону. — Как еще одарили?
  — Снежным волком прозвали.
  — А подходит. Слышишь, Бренн, у вас по цвету даже шкура схожа.
  — Шкура? — войд рассмеялся, — вас послушать, так у меня скоро вместо рук лапы вырастут с когтями.
  — Если и дальше будешь на девок равнодушно смотреть, вконец оволчишься, — поддел его Сизар.
  — А ты мне на что? — вернул насмешку Бренн, — за двоих ведь справляешься.
  — А где и за троих, — со смехом вторил ему Севрен.
  — Справляться то дело нехитрое, хуже, когда девка весь разум выедает. Мне вон Северина уже прохода не дает. И если бы по мою душу, так из-за тебя она мучается, Бренн. К магии устойчива, в крепости прижилась, что тебе стоит ее поближе держать? Девка не против.
  Войд сложил на груди руки, окинул нахально улыбающегося князя насмешливым взглядом и ответил:
  — Не против, говоришь?
  — А то! Будто сам не знаешь, из-за тебя в крепости остается.
  — Смотрю советчик из тебя больно хороший, а свечку в другой раз не подержишь?
  Севрен покатился от хохота, а Сизар еще шире ухмыльнулся.
  — Я и там не удержусь, советы давать начну, а оно тебе надо?
  — Надо мне, чтобы нос везде не совал, больше времени воспитаннику своему уделял, не все на девок тратил.
  — Неужто не справляюсь? Малец уже научился вихри закручивать.
  — Вихри только Стуже на потеху, а вот Севрена крепыш твоего вчера на обе лопатки уложил. Ты, помнится, тогда в лесу зазнобе одной, заплутавшей, обратную дорогу найти помогал.
  Князь неожиданно вдруг смутился и опустил голову, а Бренн хлопнул по боку снежного волка, отпуская. Тот мигом взрыл мощными лапами снег и умчался в лес.
  — Эх! — досадливо молвил расстроенный Сизар, — ловкости, стало быть, не хватает. Прослежу, войд. Он у меня снежную науку крепко освоит, после будет от зубов отскакивать, и схватке поучим.
  — Поучи, но без бахвальства. А то больно он твою манеру перенимает.
  — Исправлюсь, — Сизар с покаянным видом пригладил растрепавшиеся кудри и повторил, — прослежу, войд.
  Бренн посмотрел на князя, который и правда расстроился за воспитанника, хотел добавить, что за собой бы еще последил, но неслышный иным вой снежных волков в самой чаще, отвлек его внимание.
  Повернув голову к лесу, мужчина всмотрелся в мерцание лунного снега, серебристого и волшебного, который подобно утолщенному стеклу играл изменчивым расстоянием, приближая, удаляя его по воле хозяина.
  А в следующий миг Сизара ледяным дуновением до костей пробрало. Только и успел ладони выставить, от снежного гнева закрываясь.
  — Ты приманил? — хоть и спокойно, но очень уж жутко прозвучал вопрос предводителя.
  — Кого приманил? — в первый миг князь растерялся.
  — Дурень ты, Сизар! Огню путь в ледяную крепость указал? — хоть и с меньшим гневом ответствовал Бренн, но от иной интонации в его словах стало князю совсем не по себе. Еще и стыд в душе заворочался.
  — Так я ничего не говорил…, — а столкнувшись с прямым проницательным взглядом, добавил, — напрямик. Разве только услышала ненароком.
  — Волки ее почуяли, — разволновался Севрен, — не будет вреда?
  — Без моего слова не тронут, — негромко ответил Бренн, — и на глаза не покажутся. Увести попробуют.
  — Как увести? Путь неблизкий выдержала, неужто…, — Сизар проглотил оставшиеся слова и принялся внимательно разглядывать снег под ногами.
  — А ты здесь стоять будешь. Если на уловки не поддастся и мимо не пройдет, встретишь.
  Снежный вихрь опал на лицо холодными снежинками, Севрен и Бренн исчезли, а Сизар попробовал было двинуться к чаще поближе, но ноги словно к земле приросли.
  — Вот же бездна огня! Приморозил! Да и ладно. Тут так тут встречать, не замерзну. А вообще я и не думал помогать и путь указывать. Так ведь не засчитается.
  
  Лес темный, холодный, неприветливый. Свет месяца сквозь ветви уже не пробивается и даже звезда из виду скрылась, а потому вовсе сумрачно в чаще. Казалось, будто впереди и позади мерцают злые зеленые огни, точно глаза невиданных чудовищ. И не передать, какой страх они на меня наводили, как сердце в пятки уходило, и, затаив дыхание, я сперва кралась вперед, а затем и вовсе побежала. Огни повсюду были, оттого и помчалась, ведь либо на месте замри и замерзни, либо двигайся куда-то. Вот я и сорвалась, продираясь сквозь ветви, тут уж все равно было, на звезду иду или еще куда, главное, умчаться подальше от чащи, от зеленых огней. Когда их впереди замечала, то мигом сворачивала и петляла, точно заяц по снегу, но после такое чувство возникло, словно по кругу бегу. Вот врезалась в веточку, а она уже сломана. Поняла, что так вовсе сгину в незнакомом лесу, и как бы ни боялась странных глаз, а напрямик следовать нужно. Вот тогда я зажмурилась и пошла, куда влекло, чутью внутреннему, в родном лесу воспитанному, доверилась. Ведь чтобы дочке охотника в чаще не затеряться, нужно следовать зову, который в каждом человеке сидит, но который не каждый слышит. Его взрастить в себе возможно, было бы желание. Так я и пошла напрямик, перестав отдаваться всецело страху.
  Времени сколько минуло, сама не помню, осознала лишь, что сил больше нет. Хотелось прислониться спиной хоть к какому-то дереву и не двигаться больше, заснуть, что замерзнуть. И еле передвигая непослушные ноги, я выползла все ж на поляну. Ровная, снежная, она далеко раскинулась, а в конце высился холм и на нем крепость. Настоящая такая крепость, даже под светом месяца хорошо различимая. А совсем от меня недалече стоял человек.
  Я потерла глаза рукавицами — стоит. Шаг сделала, два — стоит. Не пригрезился? А человек ли? Вон, точно статуя замер, и не шевелится. Я тихонечко, еле-еле лыжи передвигая, к нему стала подходить, а когда совсем дошла, глазам не поверила.
  — Что же ты медлила? — спросил снежный маг и вдруг разом встряхнулся. — Поспешить следовало, я тогда бы давно разморозился. — Что по лесу долго бродила? Звезда же вон она.
  И на небосвод кивнул, а звезда там ровно над крепостью светит.
  И чувство было, точно сплю. Все ощущаю, но никак не проснусь. Снились ведь прежде похожие сны, только в них другого человека встречала.
  — Там глаза светились, — стала видению объяснять, — гнали по кругу.
  — Это волки снежные, — он рукой махнул, будто само собой разумеется, — охранники наши. И не по кругу, а в обратную сторону теснили, а ты, видишь, упорная какая, все вперед стремилась, вот и вышло, что круг за кругом проходила. Молодец! Другая бы сразу обратно умчалась, а ты чувству доверилась.
  — Где это я?
  — Возле крепости ледяной, здесь снежные маги обучаются, не знала разве?
  Пожала плечами.
  — Идем, провожу, раз дошла. Я тебя здесь едва ли не всю ночь дожидаюсь.
  И улыбнулся широко, радостно. А я ведь еще не поверила, что не свалилась в снег где-то по дороге и не уснула. В общем, он рукой махнул, за собой зазывая, и я пошла. И так мы вместе все поле пересекли, а когда оказались у подножия холма, то из-за него уже край солнца показался. Быстро светало кругом, а в предрассветных сумерках снег яркими огнями заиграл, даже глазам больно стало. И снова я их потерла, а когда заново раскрыла, стояли у подножия люди. Но не так, словно они только спустились на меня поглядеть, а будто это я вдруг среди них очутилась и застала за разными делами. Вон неподалеку девица стройная со светлой косой ведра несла, тут же рядом мальчишка двенадцати зим тащил на спине какой-то тюк, а чуть подальше бородатый дядька ехал на настоящих санях и поднимался в гору, где ворота крепости виднелись.
  Я в удивлении на провожатого оглянулась, а он опять широко улыбнулся.
  — Увидала? И снова молодец. А все потому что дар у тебя есть. Неодаренным только поле да холм заметны будут. Крепость вряд ли углядят, а уж людей тем более. — И потом вдруг, приложив ладони ко рту, громко крикнул, — Бренн! Она сама нашла, я только следом ступал, ты увидел?
  — Увидел, — ровно сбоку прозвучало, а я так взметалась от неожиданности, что лыжей на лыжу наступила и едва не свалилась в сугроб. Сердце-то как зашлось от радости, голос узнав, и так легко мигом стало, так свободно дышать, как если бы с моей спины сняли целый тюк муки, тяжелый и к земле клонящий. Вот несла я его, несла, а после скинула и освободилась.
  Повернула голову, увидала Его.
  — Отыскала, — спросил. — И зачем?
  Спрашивает еще! Да хотя бы затем, что теперь занозы в груди не ощущала, затем, что в его присутствии тоска исчезла и стало мне бесконечно легко и радостно. Только говорить того я не решилась, смутилась ото всех этих чувств, а народ кругом уж прибывал. Выходили из крепости, ниже спускались, вокруг нас вставали послушать и на меня поглядеть. Я сразу себя среди них диковинкой ощутила. Были кругом лица с ясными глазами, белокожие, светловолосые, со всеми снежными оттенками кудрей, я ж со своей медовой копной точно огоньком гляделась, даже глаза холодной прозрачной красотой не блистали, а на кончиках темных ресниц не сверкали снежинки, и не вились морозные узоры ни по рукам, ни по щекам. На меня здесь не было похожих, хоть женщины и присутствовали. Их оказалось меньше, чем мужчин, и тоже смотрели с большим любопытством.
  — Так учиться же! — весело ответил за оробевшую меня провожатый. Я до сих пор его имя помнила, Сизаром звали.
  Оттого, что были среди всех знакомые лица, чуточку менее страшно становилось. Вон там за спинами прятался любопытный мальчишка, который хотел, чтобы я осталась сказки рассказывать, а рядом с тем, на кого во второй раз глаза поднять боялась, стоял сизоволосый Севрен.
  — Подсказки свои заканчивай, иначе обратно пойдешь, — не зло, скорее с насмешкой ответил Сизару снежноволосый великан.
  — Куда обратно? — возмутился тот.
  — На опушку, следующего ученика ждать.
  — Я лучше здесь тихонько постою, — очень быстро ответил Сизар, от волнения взлохматив платиновые кудри, и мигом притворился такой же ледяной статуей, какую я на поляне встретила.
  — Так зачем? — это уже снова меня спросили.
  — Я… — откашлялась, попутно храбрости набираясь, — из дома пошла за звездой. Даром владеть не умею.
  Люди кругом вдруг загомонили, принялись что-то обсуждать. В речи их я слышала фразы о том, что только одаренным крепость видна, а затем тут же шел протест, мол снежной магией наделенным, а не огненной. Кто-то опять же возражал, что чарам защитным разница неведома, и если будущий ученик сам дорогу нашел и про звезду догадался, то нельзя не взять. И вдруг громче всех прозвучало басовитое: ‘В этом случае только войду решать. Огненных чародеев среди нас отродясь не бывало’.
  И опять стало тихо кругом, а я на молчаливого Бренна посмотрела. Он стоял и слушал, как все вокруг волнуются и спорят, а теперь, когда на него взгляды устремились, он поглядел на меня.
  — Чтобы снежная сила иную приняла и не в качестве недруга, а обучения ради, спрошу плату с тебя. Согласишься, возьмусь учить, нет, так ступай обратно.
  Обратно?
  Это первое, что в голову пришло. Нет у меня дороги обратной. Разве только в город податься, только в какой он теперь стороне? Сама не знала, куда забрела. Дорогу из памяти словно отрезало. Шла, шла на звезду, после по темному лесу бежала, петляла, а затем с закрытыми глазами куда-то мчалась, пока на поляну не выскочила. И если по чести, не было у меня обратной дороги, я ведь только дышать начала.
  — Какую же плату в этот раз спросишь?
  Люди кругом загалдели, кто-то одобрительно, мол, смелая девка, кто-то с ехидцей, ишь какая выискалась, ведь чародейку не звали, не ждали, а ведет себя нагло. После опять утихомирились. Во всех разговорах ни разу не слышала я, чтобы кто-то решение предложил, видимо, только одно слово при входе в крепость вес имело. Вот и посмотрели они снова на Бренна, а он все это время пристально меня разглядывал и в глазах ледяных таилось что-то, непонятное такое, но не сулящее добра. Не знала, как это объяснить, но чувствовала, он меня пускать в ледяные владения свои не желал. Уж какой была причина, неведомо. То ли что чародейка, то ли иное. Ведь ни в какие времена лед с огнем не дружил, против природы то было, потому и разделялись всегда. Однако принял наконец Сердце Стужи решение и сделалось чувство, что не понравится оно мне, вот настолько выбор непростой поставит, что сама решусь обратно идти, да хотя бы к нелюбимой родне.
  — В оплату ночь с тебя спрошу, — он вымолвил.
  Меня сперва холодом, после жаром окатило после этих слов. И не меня одну. Неподалеку грохот раздался. Та девица стройная, что ведра несла, а после к толпе присоединилась, незваную гостью рассмотреть, оба ведра разом и уронила. Сизар нахмурился, руки на груди сложил и, кажется, хотел что-то сказать, но, думаю, и у него язык отнялся. Мне казалось, люди сейчас должны возмущенно зароптать, мол кто же такую плату спрашивает, а ничего подобного. Они не ценой поражены были, скорее тем, кто ее вздумал спрашивать. Я услышала, об этом шептаться начали. Если бы в нашей деревне дело было, там в первую очередь внимание обратили на требование само, после бы косо на девку поглядели, ишь какая, не зря видать именно ей предложение делают, никак расстаралась, совратила. А вот здесь слова такие восприняли будто нормально с чародейки ночь требовать, будто огнем и теплом платить ледяному истукану в самый раз.
  А он и был истукан! Потому что не шелохнулся от ответного моего взгляда, а должно было кипятком ошпарить, сразу все мысли подобные из головы выветрить. Я бы еще на поцелуй согласилась, могла бы даже каждый урок тем оплачивать, но чтобы так сразу собой…
  А потом дошло. Нарочно при всех разговор этот завел. Не оскорбить собирался, нет, напрочь охоту в сторону крепости глядеть из моей головы выветрить надумал. Он меня знал, он понимал, что не приму, не соглашусь. За ради себя через собственные же представления о чести девичьей не перешагну. Ради Снежинки смогла, ради единственного человечка на белом свете, кто любил, я ничего не пожалела бы, все отдать была готова, а вот для собственной выгоды — нет.
  — Ну чего молчишь? Отвечай, мне в крепость идти, перину взбивать?
  Издевался! Ух, издевался же! На все больные мозоли разом давил, а народ уж отошел, мужчины посмеиваться начали, между собой поговаривать, что без перины бы обойтись, девка-огонь ведь и поджечь может. Ты там, Бренн, поосторожнее, может лучше все снегом выстелить.
  И меня злость взяла.
  — Рановато взбивать, утро едва забрезжило. Или и утра достанет?
  Усмехнулся. И спокойно, но с таким выражением произнес: ‘Перину взбить, чтоб отлежалась. Ведь всю ночь прошу, чародейка’, — что кровь к щекам прилила.
  Я сказывала уже, всегда колючкой была, а сейчас от смущения слова никак не подбирались. Провела ладонью по волосам растрепавшимся, пригладила, с духом собираясь. Там позади лес высился, сейчас шаг назад сделаю, и исчезнет для меня крепость. Думаю, навсегда исчезнет, такой, как Он, больше шанса отыскать ее не даст. А мне куда-то пойти следует, и захотелось даже сказать: ‘К городу перенесешь?’ Но как же жалко это все со стороны смотрелось. Пришла, отыскала и теперь: ‘Простите, побеспокоила, я лучше обратно пойду’. А хуже всего даже не отступить, а проиграть в этой битве с ним, всю душу мне вымотавшим, сдаться раз и навсегда, даже не поборовшись за себя.
  Он увидел мои глаза и прищурился, теперь вовсе без смеха и совсем негромко спросил:
  — Приняла решение?
  А я ответила, сперва тоже тихо, а потом громче, чтобы все услышали.
  — Оплачу! Оплачу ту цену, что за науку назначил. Но прежде научи, потому как знать хочу, с чего непомерную стоимость требуешь.
  Вот так пускай и будет. Как дальше пойдет, кому ведомо? Может, вовсе не придется платить, посмотрим еще, чему научит.
  Народ в моем ответе все услышал, о чем сказать хотела. Снова загалдели, зашумели, смешки и подначки посыпались с рассуждениями вперемешку.
  — Артачится девка, думает, будто плата непомерная.
  — Другие и рады мечтать, а ей сперва обучение подавай.
  — Высоко себя ценит.
  — А дар-то позволит всему научиться или даже до серединки не дотянет?
  А потом стихло все. Резко так. Просто Бренн руку поднял.
  — Условие озвучено, решение принято.
  Опустил ладонь и не стало крепости, исчезли люди. Позади все также высился лес, впереди холм снежный. Остались только я да Он.
  Посмотрела удивленно, а маг головой качнул, отчего волосы его снежные заискрили точно так, как снег под ногами. Солнышко как раз на нужную высоту взобралось, мир раскрасило радостным теплом и даже снег заставило играть всеми цветами.
  — И снова неверный выбор делаешь, но в этот раз только тебе за него платить. Никто более не поможет.
  Я рот раскрыла, опровергнуть, мол, когда я неверно поступала? Когда защиты от духа просила или тепло на занозу меняла? А потом вдруг как-то вспомнилось о купце, о том, что дар применила и пошла против совести. Но разве мог он об этом узнать? Уж Сердце Стужи в то утро за забором не стоял, не видел, как неслась я через весь двор, чтобы купец на месте не прибил. А он мог, в тот момент точно мог. Ведь при всех посмела руку поднять, по лицу ударила. Ведь сама понимала, нельзя, но обида тогда задушила. Люди бы после сказали, заслужила. Муж на то и муж, чтобы судьбу жены решать. Не угодила и сама виновата. Не зря ведь хоть следом бежали и образумить пытались, но задержать никто попытки не сделал, даже Адриан и тот на крыльце своем замер, глядя на меня будто с отчаяньем. Если бы не ступеньки… а боги с ними, со ступеньками! Говорят, в городе иначе дела обстоят, а у нас в деревне далекой, среди лесов укрытой, в которой каждый второй охотником рождается, старые порядки буйным цветом цвели.
  В общем, так и не спросила ничего. Едва надумала заговорить, обнаружила, что нет его рядом. Ветерок легкий гонит поземку по полю, солнышко еще радостней светит, а тихо кругом.
  Заволновалась тогда, огляделась в растерянности, но всерьез испугаться не успела, снежный ветерок тут же на ухо шепнул: ‘Вход сама ищи, теперь провожатых не будет’.

Глава 7. О ледяной крепости

  — Как думаешь, найдет вход или нет? — оба снежных князя прилипли к забору и все высматривали что-то по ту его сторону.
  — Найти проще, крепость-то она увидела. Едва ли теперь от пригорка снова к лесу повернет. Зато войти сложнее. А ну как не пропустит ее наша ледяная сила?
  — И что ему стоило ее провести? Он здесь хозяин, ему сила, как верный пес, повинуется.
  — Единожды проведу, а дальше как быть? — Голос за спиной заставил обоих врезаться от неожиданности лбом в забор. — Каждый раз потом выводить, заводить?
  — Бренн, — Сизар потер ушибленный лоб, — что тебе стоило иную плату спросить?
  Войд изломил насмешливо бровь:
  — А не я ли того гляди в волка обращусь без женской ласки?
  — Какая же ласка от девчонки? Видать по ней, неопытная совсем, неумелая.
  — Умение и опыт с наукой приходят. Каждая ли сразу умеет?
  Севрен стоял и с трудом сдерживал смех, но Сизара ничто не могло унять.
  — Она от простых слов смутилась, язык проглотила, а на ложе совсем устыдится и растеряется.
  — Стыд — дело нажитое, любовь же вовсе иное, желание любой стыд растворит.
  — Но ведь плату когда спросишь! Обучение не день и не два длится. Глядишь, и влюбится девчонка в кого-то здесь, в крепости. Неужто силой возьмешь? Не возьмешь ведь. Вот так и выйдет, что впустую оплата пропадет, сила взбунтуется.
  — А ты чего предлагаешь-то в оплату? — не выдержал этих разглагольствований Севрен, и уже обращаясь к Бренну, — ведь так вдохновенно вещает, что скоро сам лед убедит.
  — Я бы ее завел, обогрел, не пугал, сразу бы к испытаниям не вынуждал. Пусть освоится здесь, приглядится, успокоится, ну а после к остальному приступать. За это время и плату хорошенько обдумать можно. Такую, чтобы соразмерно, чтобы после не пришлось всем худо.
  — Вот был бы ты в крепости хозяин, Сизар, — с усмешкой ответил ему войд, — одни бы девки по двору ходили. Все обогретые и успокоенные. Но пока здесь я решаю, испытания каждый маг, силой наделенный, проходить будет. И награду, как и дань, мне принимать и мне вносить. Потому не чеши языком понапрасну. А вот если войдет чародейка в крепость, то сам здесь все ей покажешь да расскажешь.
  
  На холм я взошла, а крепости нет. Думала, как заберусь, так и появится, а не тут-то было. Пространство передо мной большое, пологое, с высоты хорошо лес видать и поле широкое. Вытянула перед собой руки, но воздух как воздух, холодный и морозом щиплет. Не помни я, как тогда с Сердцем Стужи за братьями наблюдала, может, поверила бы, что нет здесь ничего, а крепость в ином месте теперь находится. Только раз сказал, вход отыскать, значит никуда он ее не уносил. Здесь стоит и ледяной завесой закрыта.
  И решила тогда вперед пойти, руки вытянула, чтобы не врезаться. Иду, иду, и какая же там завеса, если снизу крепость огромной казалась, а я почти до середины холма дошла и так в стену и не уперлась?
  Как магия его работает? Сжимает она ему пространство, что ли? Ведь через него он шагать умеет. Глупо, стало быть, надеяться вот так запросто отыскать, увидеть надо или поверить, что вижу. Когда смотришь на что-то, не сомневаешься ведь, что оно существует, а меня сейчас именно сомнения разобрали. И люди здесь есть, только услышать не могу. Опять думать начала, будто привиделось многое.
  А ведь как я вышла к полю? Глазам поверив, бежала бы прочь, но я их закрыла и чутью огненному отдалась. Оно иную магию лучше меня ощущает. Ну, была не была.
  Зажмурилась, представила, что вот она, крепость, забором окруженная, как снизу мне виделось, бревна толстые, круглые, одно к одному плотно пригнаны и все белоснежные, заиндевевшие до самой сердцевины. В ладонях даже закололо. Холод, снег, эх, растопить бы. Прислушалась к себе, чувствую ли? Да. Не одна, не в пустоте стою. Здесь оно все. И шагнула я резко вперед, и налетела на холодное дерево, лбом точно в бревно стукнулась.
  Ух! Потерла шишку ладонью, но удержалась и глаза не открыла. Раз здесь забор, то теперь ворота отыскать надо. На вид мощные, крепкие, наверняка не с одним засовом изнутри. Но в эту пору они уже были открыты, надо только вдоль забора идти. Пошла, ведя ладонью по кругу, перескакивая пальцами с бревна на бревно, а потом провалилась рука в пустоту. Точно вход? Не обманулась? Глаза не открыть, тогда все исчезнуть может. Значит, въяве не оценить, что за пустота, но если не ворота, то калитка, не зазор же между бревнами в самом деле.
  Хорошо, раз отыскала, стало быть шагать вперед нужно. А в душе словно протест. И опять бы не поняла, в чем тут дело, не напомни он мне другое чувство, в первый раз испытанное, когда мужской голос спросил: ‘Очнулась’. Вот тогда в душе жар всколыхнулся. Враг не враг, а иной. Не такой как я, совсем противоположный. Будет удар от него или нет, а упредить следует. Как тогда кинулась, сама не ведая, что творю. И сейчас во мне сила взыграла. Она ощутила, что воздух висит плотной упругой пеленой, через такую шагать, как через вязкий и густой туман, как через гладь воды проходить. Таким не дышать, сквозь такой продираться, точно сквозь кустарник лесной. Еще и холодный он был.
  Но я снова шагнула. Чего бояться, чего терять? Охватило меня со всех сторон, поймало в объятия и сдавило. Холодом, льдом, морозом. Щипало, кололо, жалило, и тут бы отступить, вырваться и назад отпрыгнуть, а я ломилась, как сквозь снежный лес, продиралась вперед, склонив голову, закрыв ладонями лицо, слезы ощущая в глазах, точно от стылого ветра, и шанса не имея этот колючий воздух вдохнуть. А чужая сила мою как собака обнюхивала. Злой сторожевой пес. Стоишь перед таким, замерев, ждёшь, оскалится или хвостом махнет. А она тихонько забиралась в тело, плелась, вилась, с теплом моим смешивалась, а потом как толчок, удар по сердцу. И с закрытыми глазами, перед которыми темнота одна, рывком я выдрала тело из густой снежной пелены и упала.
  Лежу. А подо мной твердь. Воздух обычный, грудь его сама вдохнула, я до сих пор боялась. Еще голоса и свет, солнечный теплый свет, он мне голову грел, потому что шапка отлетела куда-то, а коса на снег выпала и пушилась по нему медовой змейкой. Теплое на холодном, ну точно не к месту, зато красиво. Также красиво, как солнечные лучи на заледеневшем насте, когда искорки разноцветные светиться начинают.
  Дышу, уперев лоб в стиснутые кулаки, и не вздрагиваю, когда за плечи крепко берут и поднимают. Сперва не вздрагиваю, а потом начинают зубы стучать, друг о дружку колотиться, а холод из тела стремительно утекает. Прижалась лбом снова к чему-то твердому, надежному, и не важно совсем, кто поднял и на ногах удерживал, потому что отогревалась и это было главнее.
  — Прошла! — и сзади по спине радостно хлопнули.
  — Молодец, — сбоку сказали.
  И руки, меня укрывшие, разжались, выпустили, а я устояла.
  — Теперь глаза открывай, — Бренн сказал.
  Я открыла. Вошла и правда вошла. Через ворота. Вот они, позади как раз. И калитка рядом, но закрытая еще. А за воротами и склон, и поле, и лес. И красиво очень, снежно вокруг, и небо синее-синее, а в нем золотое солнце сияет. И улыбается, тепло свое дарит. Я ему в ответ улыбнулась, а мне на голову уже шапку водрузили, снова по спине радостно хлопнули.
  — Подморозила малость защита, сережки тебе и украшения подарила.
  Я взглянула на Севрена, он, смеясь, на полушубок мой указывал, а на нем и правда снежные узоры вились, я за уши взялась, а там льдинки повисли. Сколола хрупкий ледок, стряхнула снежную крошку, а потом додумалась до одной мысли, даже отряхиваться перестала.
  — И насмерть могло заморозить?
  — Бренн бы не допустил, — Севрен очень решительно ответил. А я в сторону молчаливого Сердца Стужи взгляд кинула. Выразительный такой взгляд, говорящий без слов: ‘Ну и испытания у тебя!’, — а он на него не ответил. Стоял, отвернувшись, смотрел с пригорка на лес. Будто нет меня здесь и не я минуту назад целую жизнь через обычные дубовые ворота продиралась, еле прошла.
  — Ну что стоять, время терять? — меня радостно обхватили за плечи, потискали и крепко прижали к боку, — пошли, зазноба моя, с крепостью познакомлю. Расскажу, что да как. Ты за ночь в лесу не умаялась, хочешь, на руках понесу?
  Счастливый Сизар меня едва ли не душил в объятиях.
  — И сама я дойду, так даже вернее будет, — потому как задавит ведь хваткой своей медвежьей. — А уроки как же, наука? — я на Бренна снова поглядела и он изволил даже ответить. Полуобернулся и рукой махнул равнодушно.
  — Обживайся. Завтра наука. Как рассвет на горизонте займется, сюда выходи, — и снова отвернулся, а к нему уже кто-то подошел. Ведь кругом по-прежнему много людей было и на меня большинство смотрело, но без злобы, скорее одобрительно так.
  — Вон там жить будешь, — заявил Сизар, показав на дом в отдалении, — там у нас женщины отдельно от мужчин обитают, свое женское царство устроили. Днем внутри прохлаждаются, по ночам в мужских постелях согреваются.
  — Пустомеля! — Сизара огрел по макушке метко брошенный снежок, а пока он оборачивался возмущенно, с другой стороны от меня неслышно явился Севрен. — Не слушай его, у нас тут все по желанию и добровольно, а греются больше в мужниных постелях. Много таких, кто жен в крепость привел, иных женщин тут Стужа не терпит за редким исключением.
  — Ты чего тут?
  — Рассказы твои исправлять и к правде сводить. А то как нагородишь глупостей, чародейка и поверит. К своей выгоде развернешь, а ей краснеть.
  — Бренн приставил соглядатая?
  — Он велел ей основы объяснить, как все у нас, да по ту сторону черты налажено, и о законах магических. Наставником по этой части назначил. Чтобы доходчиво истолковал я, как мир вокруг ее деревни устроен. Так что ты свою работу выполняй, а я со своей попутно справляться буду.
  
  Обитательницы женского дома тем, оказывается, прохлаждались, что день напролет на целую ораву мальчишек да мужей готовили. Едва мы в дверь зашли, как защекотало в носу от сдобного запаха свежего хлеба, еще я учуяла аромат щей и солений каких-то. Сразу заурчало в животе, напоминая, что та еда, скудная, которую из дома захватила, еще на середине пути закончилась.
  Сизар меня за плечи обхватил, вывел вперед и представил отвлекшимся от дела женщинам:
  — Это Весса, соседка ваша новая.
  — Огненная? Слышали уж, — вперед выступила полноватая, но улыбчивая красавица. Волосы светлые, как у многих здесь, с молочным отливом. Я ведь сказывала уже, солнечного блеска ничьим косам и кудрям здесь не досталось, кроме моих. Были правда еще и черные, точно смоль, но такие в меньшинстве встречались.
  — Лавку покажете?
  — Покажем. Уж коли войд принял, нам ли против идти?
  И поскольку говорил Сизар лишь с одной из всех, то сразу понятно стало, кто в этом доме за главную. И хорошо, что она в мою сторону хмуро не смотрела, зато достало иных взглядов. Девицы помоложе, точно приценивались. Вот в тех глазах читалась если не угроза, так недовольство, и только одна совсем в мою сторону не повернулась. Хлопотала у печки, а я ее по косе узнала. Та стройная, голубоглазая, что ведра уронила, о плате за науку услышав.
  И ладно, привыкать мне, что ли. Обживусь, а после погляжу, с кем мы общий язык найдем.
  — Идем, мы тебе дальше покажем, — Севрен потянул за рукав и вывел вновь на улицу.
  После я много чего увидала и решила для себя, что крепость эта больше деревни моей, и пусть многие общими домами жили (те, кто без семьи), а хозяйство крепкое построили. Разводили здесь живность всякую, а мясо солили и вялили не хуже охотников наших. В погребах, куда меня свели, окороков и колбас на три деревни хватило бы, я уж про молоко, творог и сметану молчу, те в бочки у них сливались. Овощей и зерна тоже достаточно, словно сами все сеяли, хотя огородов я здесь не приметила. Не под снегом же разводят. Может, в теплицах? Такие в городах строили, я слышала, а внутри жар-камнями из южных земель выкладывали, чтобы тепло было не хуже, чем на юге. В общем, богатая крепость. Меха, украшения — все по сундукам разложено аккуратно и все это мне показывали без боязни, значит, воров здесь не водилось. А поглядела бы я на того, кто решился в крепости что-то украсть. Заправлял всем внутри один человек и его, если честно, все кругом не только уважали, но откровенно боялись. Я и сама лишнего слова поперек сказать не решилась бы.
  — А это, — Севрен развернул передо мной карту, — земли наши и чародейские. Внимательно смотри.
  Как и было сказано, Сизар мне крепость показал, обо всем рассказал, не забывая лишний раз приобнять, а вот сизоволосый к другой науке приступил. Упомянуть еще следует, что даже накормить не забыли. Сизар утянул со стола дородной красавицы мясной пирог и чуть по пальцам не схлопотал половником, но этот уж на то и уж, что извернулся, а затем как сграбастал девицу в охапку. Она и отбивалась, и визжала, а после сдалась со смехом и к пирогу еще кружку молока для меня выдала.
  Я посмотрела на снежные и зеленые просторы, между которыми вела синяя черта — река Зимнелетка. А название такое потому, что наши ее Зимней прозвали, а чародеи Летней, ведь с их стороны голубые воды текли, а с нашей синий лед на холодном солнце сверкал. Только когда сменялись сезоны, меняла речка свои одеяния. Ведь ближе к границам не только зиму с летом, еще весну с осенью повстречать можно было, хоть и царствовали они недолго.
  — Не отвлекаешься? — Севрен спросил.
  Я головой покачала.
  — Вот до этой черты земли Стужи, а за ней владения Яра. Чародеи лишь там живут, а здесь снежные маги. Почти не бывает так, чтобы мы сталкивались в иных местах, кроме границы.
  — А что на границе?
  — Там патруль следит с обеих сторон, чуть что случается, хозяева земель мигом узнают.
  — Стужа и Яр?
  — Их доверенные лица. У богов своих забот хватает, а потому между ними и людьми самые сильные маги стоят. В тех местах огненного лорда зовут Зорий. Все города и иные поселения традиционно людьми управляются, но на деле они за деяния свои перед князьями ответственны. Потому шлют им о делах отчеты, а вместе с ними и дары.
  — И что, правители на такое согласны?
  — А куда им деваться? Разве человеку с магией совладать? И как он без нее? Если, например, источник перемерзнет или пересохнет, сможет ли новый открыть, или от ледяных великанов отбиться или от тех же духов спастись? А если природа взбунтует, кто успокоит?
  Вспомнив о духе, я вздрогнула.
  — Вот и объединяются человеческие земли в княжества, а в них заправляют князья, в нашей стороне — снежные, а в той, соответственно, — огненные.
  — Почему простые люди о том не знают? — удивительно было рассказы Севрена слушать, ведь у нас в баснях только Стужа и Яр, еще Сердце Стужи, а о князьях не упоминалось. И про огненного лорда здесь никто не слышал.
  — От жизни отстали потому что, — хмыкнул Сизар, — духу жертвы приносите.
  — А на что вам ? — вопросом на вопрос ответил Севрен. — Ведь не к магу идете свои проблемы решать, к правителю местному отправляетесь, а уж он сумеет и с князем связаться, если будет нужда. Зато если схватка какая или угроза, то князья и их маги в первый черед головы подставят, так заведено.
   А я подумала, что правители нарочно замалчивают, чтобы своей власти перед лицом людей не потерять. А ну узнают, будто кто главнее есть, совсем тогда страх потеряют. Еще и князьям возни слишком много станет.
  — Ну а выше князей только лорды. На наших территориях, думаю, угадаешь, перед кем все правители снежные отчитываются.
  — Пред Сердцем Стужи, — я вздохнула.
  — Ну да, — Севрен усмехнулся, — вы же так прозываете.
  — А что он в крепости живет, а не во дворце ледяном?
  Севрен с Сизаром переглянулись и как-то невесело хмыкнули оба.
  — Не построил еще.
  
  Я привыкла вставать на рассвете, ведь дел всегда хватало, но в последнее время дома и вовсе до восхода просыпалась. Душа у меня томилась, не давала ни сна спокойного, ни мыслей мирных, а это первая ночь оказалась, когда я крепко и сладко уснула. Лавку мне в комнате выделили пусть небольшой, но отдельной, а по соседству еще несколько таких же помещений, в которых спали по двое или по трое. С огненной кров никто делить не пожелал, мало ли что, еще подпалю со сна чьи-то косы, отращивай потом новые. Да только я не жаловалась. В доме места хватало. Большинство женщин и правда на ночь в свои дома отправлялись, к мужьям, а здесь немногие оставались.
  По соседству жила Северина, а с ней еще одна девушка — Игна. Вот у той косы черные были, а глаза синие-синие, северные, и в отличие от светловолосой соседки, она не просто была к снежной магии устойчива, а даром обладала и в крепости оказалась благодаря мужу своему, который погиб во время одной их схваток. Мне пока подробностей о жизни крепости и ее обитателях выведать не успелось, но решила, что со временем узнаю. Пока же новой информации хватало.
  Как стемнело, расположилась удобно на лавке и впервые за долгое время крепко уснула. А утром подхватилась на ноги с испугом — проспала! Босыми ногами кинулась по холодному полу к окну и еле дух перевела — только-только вползало солнце на небо. Однако Сердце Стужи сказал: ‘Как рассвет на горизонте займется’.
  Принялась торопливо натягивать оставленную поверх сундука одежду, попутно продираясь гребнем сквозь спутавшиеся кудри, прыгая на одной ноге, а на другую натягивая сапожок. Красавица пышнотелая вчера пообещала, что все необходимое даст, и не обманула. Принесла, пока меня по крепости водили.
  Натянув в спешке полушубок, я помчалась на крыльцо и на нем застыла. По двору мальчишки бегали, все не младше десяти зим, прыгали через снежные препятствия, на ледяных брусьях подтягивались, от обледенелых досок отжимались, и все это в одних лишь штанах домотканых на голое тело. Верх же вовсе без рубашки. Я рот открыла и к щекам ладони прижала, так холодно за них стало в тот миг. А потом на крыльцо общего дома стали мужчины выходить. Первым Севрен выскочил, и тоже без рубашки, тоже босиком и в штанах одних, за ним еще один, пока мне незнакомый, затем Сизар и еще человека четыре. Мальчишки как один по струнке вытянулись, а я поняла, что наставники подтянулись. Сперва выгнали из кроватей малышню, разминаться отправили, а сейчас, наверное, самая наука начнется. Но пока я, забыв рот закрыть, одна за всех мерзла и попутно размышляла, не заставят ли также раздеваться, как позади сонно спросили: ‘На поединки поглядим или сами приступим?’
  Я аж подпрыгнула и чуть с крыльца не свалилась. Умел он бесшумно за спиной появляться, неслышно и незаметно оказываться там, откуда не ждали. Резко обернувшись, обнаружила Бренна сидящим на крыльце с таким видом, с каким только под теплым одеялом нежиться. Быстро пробежалась глазами по широкой груди, обтянутой льняной рубашкой, и, не подумав, спросила:
  — А что ты одет?
  Он с ленцой запрокинул голову и тоже меня пристально изучил, да так, что решила, будто и правда наряд не подходящий, и потом только ответил: ‘Ведь не лето на улице’, — а уголки губ дрогнули.
  И точно не лето. Зато сидеть в одной рубашке и штанах на холодном крыльце с таким видом, будто на печке лежишь, в самый раз.
  Я еще помолчала немного, ожидая, что скажет, но маг смущать за неловкий вопрос не спешил, раздеваться не заставлял, а весь его вид говорил, что можно не дергаться вовсе, а рядом присесть и тоже расслабиться. Ну я и присела, больше ведь указаний не было.
  Вот совсем не тепло так сидеть.
  — Волосы подбери, — Сердце Стужи сказал, а я за косу схватилась, которая из-под шапки выпала и с верхней ступеньки на другую свесилась. — Помешают.
  И тут же на деле показал, приморозив на моих глазах пушистый кончик к холодному дереву. Я рот раскрыла, объяснить, что лента всего одна, с ней сложной прически не сплетешь, но тут же закрыла. Вот правда, пришла обучаться, а сама ныть начну, чего мне в жизни не хватает. Можно ведь умудриться и с одной наверх косу убрать и под шапку спрятать. Хотя если гонять будут, точно мальчишек тех, косища вывалится и снова к чему-нибудь приморозится.
  Сижу, молчу, лед сколоть пытаюсь, а он не поддается. Тогда вскинула глаза на мага, по-прежнему молча, посверлила его взглядом, чуть дырку не высверлила, а он и головы не повернул, зато ответил спокойно, как само собой разумеющееся:
  — Ты согрей, — и дальше продолжил на малышню смотреть.
  Себя я греть хорошо научилась, еще Снежку могла бы отогреть в объятиях, а лед этот совсем неподдающимся выглядел. Положила на него ладони, попыталась растопить, а он ни в какую. Помучилась так какое-то время, а потом огляделась с досады, увидела камушек рядом с крыльцом, ногой его к себе подтащила, рукой ухватила и стукнула со всей силы по ледяному куску, тот и скололся.
  — Сделала, — пробурчала в широкую спину, подняв косу повыше и любуясь ледяным куском на конце. Бренн снова не повернулся, а кусок этот прозрачный от моих волос отцепился и упал на крыльцо ледяной заколкой. Я даже глаза потерла и несмело потянулась к ней, потрогать.
  — Закалывай, — Сердце Стужи велел, пока я это чудо узорчатое и хрустальное в руках вертела и на солнце разглядывала.
  — А не растает? — уточнила негромко.
  — Если только сама растопишь, — он хмыкнул.
  Я, спрятав лицо, принялась убирать косу наверх, попутно отгоняя прочь мысль, что подарков мне прежде не делали, потому не привыкла к ним. Хоть и не выглядела ледяная диковинка каким-то особенным подношением, а нужной вещью была, для урока специально наколдованной, но все равно я расстроилась. Братья бы сказали, разнюнилась. Они всегда зорко подмечали, когда иное дело до души доставало, когда привычные колючки ни в какую щетиниться не желали, хоть режь, а колоться отказывались, и на глаза слезы непрошенные набегали. В такие моменты им особенно весело было меня ловить и учить, что поменьше нужно сопли распускать, тем более другим показывать, что проняло. Хорошая наука, крепко в меня вбитая, потому сейчас самой себе удивилась, что из-за магического чуда едва слезу не пустила, в уме перебирая, кто и когда мне хоть что-то дарил. Даже купец и тот в пылу страсти не додумался, про родных уж молчу.
  Вот так сидела, чуть носом не шмыгая, и убирала наверх волосы. Заодно радовалась, что он ко мне не поворачивается и не смотрит даже. А когда привела себя в порядок и нахохлилась, готовая к дальнейшей науке, он вдруг ладонь протянул: ‘Дай мне руку’.
  Я сперва недоуменно поглядела, поскольку вон там, недалеко от нас, мальчишки сперва сайгаками скакали, а затем схватились друг с другом, и наставники их сразу сшиблись, разминаясь в поединках. Только звон ледяных мечей кругом стоял, играли на холодном солнышке литые мышцы, распрямлялись, сворачивались узлом и летела ледяная сверкающая кромка вперед, со встречной сталкивалась. Такая сила бушевала, что вихри снежные взметались. И вот она я, на крылечке, в полушубок куталась под боком у того, кого теперь наставником звать следовало, и в сомнении на руку его протянутую глядела. Подвох-то в чем?
  Несмело, с ожиданием, с подозрением, положила свою ладонь на его раскрытую, поразиться успела, что ширины она такой, что обе мои в ней скроются, потеряются, а пальцы уж сжались, поймали в капкан. Я не дернулась, но точно знала, из такой хватки не вырвешься, как ни бейся. Вместо того замерла, пристально глядя на его руку, пройдясь взглядом от запястья до самого плеча. Мышцы крепкие даже под рубашкой хорошо видны, а ну как сожмет чуть крепче и хрустнут тонкие пальчики, сломается узкая косточка. Ясное дело, не к чему ему меня калечить, но оттого и сворачивается в груди ожидание, трепещет и перехватывает дыхание, видя силу, зная ее и понимая, что может не только ломать и нагонять страх, но защищать и держать бережно.
  — Глаза закрой, отвлекаешься.
  Поспешно зажмурилась, не перестав видеть свою ладонь, потерявшуюся в его широкой, и лишь слегка покраснела от понимания, что очень уж пристально рассматривала, а он негромко продолжил:
  — А теперь согревай.
  И холод начинает подбираться к моему теплу, оттесняет его от кончиков пальцев, шипит холодным парком, плеснувшей на горячие угольки воды, сперва покалывает, потом забирает ощущения, немеет ладонь, а я дергаю ее из захвата, но не вырваться. Как подумала сперва, так и оказалось. Не вынуть руки, а она вся холодом объята, горит от огня ледяного и теряет чувствительность.
  — Грей, — негромко, но так, что пугаюсь и широко раскрываю глаза. — Согревай, иначе руки лишишься.
  Жестко, сурово. И от тона, от мороза в глазах сила всплескивает, катится по телу, что бурная волна, и ударяет в лед его руки, сносит, ломает хрупкие преграды, я только по этим ощущениям понимаю, что обманул. Слишком тонок, слишком поддается этот лед моему теплу, чтобы из-за него могла совсем руки лишиться, но страх помогает.
  Он разжимает пальцы и теплое свечение сплетается с холодным, голубым и морозным, как солнечные прожилки, вдруг пронзающие густой сизый туман. Крохотные бисеринки воды падают на крыльцо и тут же застывают на нем. А я в глаза смотрю, холодные-холодные и прозрачные, как синий лед, и тянусь, вновь позабывшись, обеими руками к его груди.
  — Не стоит, — он резко перехватывает мои ладони одной своей, крепко сжимает и морщится слегка. — Держи силу под контролем, чародейка.
  Не могу. Раз плеснув, она катится и дальше по телу, ощущает, чует, как подрагивающий волчий нос, чует рядом чуждую силу, желает схватиться или сплестись, она сама не разбирает. Но плещет и плещет оттуда, из сердца, а кожа моя начинает светиться и по волосам, наверное, бегут огненные искры.
  Стеной встает кругом снег, резко поднимается с земли, подскакивает в воздух колючими снежинками, набрасывается на нас покрывалом, и вовсе не сидим уже на крыльце, стоим посреди поля у кромки леса. Ладони по-прежнему крепко сжаты его рукой, а мне совсем невмоготу. Плохо. Больно. Выгибаюсь от пламени, которое сквозь кожу добралось до костей, и теперь вся горю и вижу, как жаром воздух кругом полыхает. И почти отследить не успеваю его быстрое движение, когда руки вдруг обретают свободу и повисают в воздухе, не успеваю оступиться и упасть, скорчившись на снегу от огненной муки, потому что его ладони крепко удерживают голову, а губы касаются моих.
  ‘Отдай лишь часть’, — звучит в голове голос, и жар резко уходит, сквозь губы перетекает в его тело. Я знаю, чувствую, что трескается холод в груди, снова раскалывается и отступает, позволяя легко вдохнуть. А у меня голова идет кругом, жар схлынул, и я даже понять не успела, когда прервался слишком короткий поцелуй. Но теперь и я дышу, свободно, без боли в груди, а руки дрожат мелко, а пальцы цепляются за рубашку, на которой по всей его груди одни подпалины и местами даже стлела плотная ткань.
  — Прости, — я отшатнулась, прижав ладони к щекам, снова видя красные полосы ожогов сквозь эти истлевшие дыры. Они подергиваются корочкой инея, а он лишь качает головой в ответ.
  — Бурно на меня реагируешь, чародейка, придется искать иной способ.
  И оборачивается к лесу, пока меня окунает с головой в смущение. Щеки горят и я кусаю губы, чтобы стереть и забыть новое прикосновение, чтобы суметь также спокойно, как он, посмотреть в другую сторону и выкинуть из головы новый поцелуй, словно его и не было.
  И не могу.
  — Всегда так будешь, — спрашиваю широкую спину, — тепло забирать?
  В ответ раздается негромкий смех.
  — Плащ дома забыл, — и оборачивается ко мне, склоняет набок голову, долго рассматривает, отчего я уже совсем не своя. Вспоминаю, что когда в прошлый раз едва избу не спалила, он меня в плащ укутал и держал крепко, но то было до первого поцелуя.
  Еще смотрит какое-то время и говорит:
  — Ты против? Тогда запрети. Скажешь ‘Нет’, и не трону.
  Надо ‘Нет’ поцелуям сказать? Стало быть, я после прошлого раза их разрешила? Зарделась мигом, потому что ощутила себя как тот кусочек пирога со сладкой начинкой, последним на широком блюде оставленный. В крепости, полной снежных магов, я им и была, и каждый присматривался и хотел цапнуть, потому что столько тепла, сколько от чуждой магии, неоткуда было среди снега взять. А может и не каждый мог. Вот он умел, легко, играючи каждый раз обуздывал мою стихию, с которой я никак пока не справлялась. От прикосновений снежного колдовского плаща не горели тогда щеки, а сила успокаивалась неохотно. От прикосновений губ я совсем терялась, и несмотря на ночь, проведенную с немилым, с противным мне купцом, после которой, казалось, все возможно принять, не смогла растерять этот стыд и смущение. Когда так смотрел, когда так близко стоял и прямо спрашивал, а разрешу ли снова. И в голове насмехался мой внутренний голос: ‘Ночь обещала, а сама’…
  Труднее всего с собой откровенной быть, признавать, иным способом нравилось больше, чем если снежной магией огненные всплески гасил. Когда забирал себе часть быстро, без боли и так, что после истомой все тело покалывало.
  — Неприятно? — чуть прищурился, пряча смешливые искры в глазах.
  Потешается?
  Из-за истомы, предательской, гнулось тело податливо, как гибкая лоза, клонилось навстречу, всецело послушное его рукам, а губы раскрывались без стона протеста, ловя, смешивая жар нашего дыхания. И отвечали, стремясь заново испытать как можно иначе воспринять поцелуй. Не с усилием сжимая зубы и зажмуриваясь, отдаваясь действию дурманящего напитка, чтобы после не помнить, а ловить сперва легкое, а после более настойчивое касание, и в коротком слиянии пройти все круги чувств от головокружения, до неутолимого настойчивого стеснения в груди и пугающей жажды большего.
  Я вздохнула и взяла себя, наконец, в руки. Я умела прятать чувства и давно этому научилась. Глупо, точно девчонка, перед ним краснеть, глупо теряться, будто никто прежде даже не прикасался, и смущаться от прежде неизведанных чувств, но и всю его власть показывать не хотелось.
  — Отчего же неприятно? Неплохо, как после бани. Когда сперва распарился, а затем холодной водичкой окатился. Вот совсем похожее чувство. И тепла мне не жалко, если щедро плещет, почему не поделиться?
  Он голову уронил, а плечи вздрогнули, как если бы расхохотался беззвучно, в душе, но так громко, что вслух оно было бы даже обидно и я могла совсем со смущения сгореть. Однако он, видимо, привык вот так жить. И все ему было насмешкой, потому что до сердца не доставало, потому что не пробирало по живому, как меня, как любого другого человека. Не могло коснуться обледенелой души, разжечь пусть хотя бы смущения огонь. Ведь он все чувства людские хорошо понимал, порой, как сейчас, даже щадил, только сам давно разучился чувствовать.
  А Сердце Стужи в этот миг провел ладонью по лицу, стряхивая веселье, точно стряхивают с себя осыпавшийся с ветвей снег, и махнул рукой в сторону леса: ‘Хорошо, чародейка, отвлеклись и ладно. Пора все же за дело браться’.
  А потом послышался тихий свист и у кромки леса закружился и завертелся снег. Я моргнула от изумления, когда вышли к полю огромные звери с искрящейся шкурой. Боги, что это еще за напасть?!
  Отступила в испуге, попятилась и провалилась по щиколотку. Тогда поразиться успела, что стояла поверх снежного покрывала рядом с магом, точно на твердом насте, и на том месте даже следов не осталось. Теперь же, отойдя, утеряла опору и поскольку не подумала остановиться, то провалилась и ухнула спиной назад. Приподнявшись поспешно на локтях, я столкнулась нос к носу с оскаленной жуткой мордой, на которой синим огнем горели хищные глаза.
  И снова тихий свист и волчара, в чью пасть я поместилась бы целиком, отступил.
  — Знакомься, друзья мои верные, — маг, который стоял себе спокойно неподалеку, скрестив на груди крепкие руки, повел головой в сторону волков, — помогут тебя учить.
  Они?
  Я еще подальше в снег отползла, было бы глубже, с головой зарылась.
  — Эрхан, поможешь? — Бренн поглядел в сторону самого крупного из всех волков, выступившего вперед горделивой походкой вожака. Мягкие лапы по снегу пролетели, не касаясь, и замерли возле моего правого бока. А потом клацнули белоснежные зубы и сомкнулись почти на затылке, я только миг спустя поняла, что за шкирку ухватил и поволок обратно, уложил на наст рядом с магом. Сердце Стужи склонился, протянул мне руку:
  — Вставай, чуть побегать придется.
  — Куда побегать? — я отдернула пальцы, не собираясь даже шевелиться, чтобы меня ненароком не съели.
  — Размяться в лесу. С разминкой тело разогреется, легче будет силу принимать и передавать. Послушнее станет. Но если им попадешься, не засчитаю, придется заново бежать.
  И на этом исчез. Испарился, как не бывало, а вокруг только волки остались. Они разом оскалились и стали ко мне подступать, и это мигом на ноги вздернуло. Зубы клацнули, а коса чуть дыбом на голове не встала, когда на глаза просвет между зверями попался.
  Я рванула в сторону и вылетела из кольца, помчавшись вперед, а позади завыли. И ведь понимала, что не съедят, но страх гнал не хуже вымоченной в кипятке хворостины. Как с тем же духом, ужас сам накатывал, независимо от того, что голова думала. Он был сильнее всех прочих чувств и ощущений и контролю совсем не поддавался. А когда вдруг из-за дерева выступила навстречу белая зверюга, я шарахнулась в сторону и запетляла между деревьями.
  Вот точно так я петляла в ночи, когда загорались кругом чьи-то жуткие глаза, и также тела не чуяла от паники, летя и летя вперед, не разбирая дороги. Сердце из груди почти выскочило, ноги крупной дрожью дрожали и едва уже несли, кровь шумела в ушах и раскалывала голову надвое. Умру сейчас от бега этого безумного. Вот точно на месте умру.
  Только подумала и тут же запнулась о корягу, упала, покатилась и замерла, распластавшись в снегу. Поняла, что на новый бег воздуха все равно не хватит, схлопнутся легкие и нет меня.
  — Засчитаю, — над головой голос раздался. И оказалось, что я не где-то в чаще лежу, а снова на поляне. На спине, раскинув руки и уставившись в далекое синее небо, лежу и пытаюсь отдышаться. А паника отступает вместе с животным страхом, на смену непонимание приходит, чего я так испугалась. — Хорошо размялась?
  Я подняла голову, желая ответить, что лучше некуда, теперь еще полжизни ни вдохнуть, ни выдохнуть, и на ноги не встать. Что нам те мальчишки в крепости, когда я по лесу точно спущенная с тетивы стрела летела, под ветви ныряла, над корягами прыгала, от пеньков отталкивалась, чтобы через яму перемахнуть, а волчары все равно в затылок дышали и из ниоткуда прямо наперерез бросались.
  Чтоб тебе так побегать.
  — Теперь можно и за иные тренировки браться, если не передумала вдруг магическую науку постигать.
  Я промычала в ответ неясно и невразумительно, а он знай себе насмехается.
  — Точно не хочешь домой? Могу перенести. Вдруг сил не хватит обучение продолжать?
  Уперлась я ладонью в снег, оттолкнулась и села. Потом кое-как на подрагивающие ноги поднялась, лишь на пару минут уперла ладони в колени, полусогнувшись, постояла, совсем дыхание восстановила и смогла ответить:
  — Зачем сразу домой? Показывай, что еще интересного придумал.
  Усмехнулся, глаза сверкнули искрами морозными, нечеловеческим светом зажглись: ‘Сама пожелала’.

Глава 8. О снежном учении

  К крепости я подъезжала на спине снежного волка. Того самого, который Сердцу Стужи помогать вызвался. Эрхан. Это имя у меня в груди хрипело, а больше иных звуков из нее вырваться не могло. А еще я не гордо так верхом восседала, а свесилась поперек спины, ноги с одной стороны, а руки с другой болтались. У ворот же меня вовсе наземь стряхнули.
  — Допек чародеечку, — я по голосу сразу Сизара узнала, потом ощутила, как снежный князь меня с земли подхватил, покрепче в полушубок, еще в лесу оброненный и из ниоткуда вновь взявшийся, укутал и к груди прижал. — Волчара и есть, — он фыркнул. — Что так сразу с головой в науку погружаешь? Наши мальчишки с неделю одну разминку осваивали, прежде чем научились с брусьев наземь не соскальзывать, на препятствия с размаху не налетать.
  Я думала войд не ответит, конечно. Ему ли перед князьями отчитываться. А Сизар с Севреном вдвоем за ворота вышли, остальные же пока моего плачевного состояния не увидали.
  — Мало времени ее учить, — отозвался вдруг Сердце Стужи. — Сколько успеет, столько возьмет, сколько сможет, столько и усвоит. Если телом своим не владеть, магией научишься ли?
  Что-что а телом я сейчас совсем не владела. Не помню, когда его чувствовать перестала. Может после того, как поднялась на ноги, а обнаружила себя не в поле, а на льдине посреди широкой холодной реки. И пришлось скакать зайцем, оскальзываясь, отталкиваясь и прыгая, а все равно не удержалась, соскользнула в реку и снова оказалась на твердом насте.
  «Пока до берега не дойдешь, не засчитаю. Снова».
  И это ‘Снова’ сейчас в моей голове крутилось. Перед глазами ущелья стояли, скалы обледенелые, с выступами и выемками, за которые хваталась, стараясь на отвесной стене удержаться, и с которых не раз и не два вниз срывалась, падала в пропасть, а погружалась в снег.
  ‘Снова’.
  И все то время, пока повторялись испытания, кажется, до бесконечности, тело мое очень удивлялось, сколько еще выдержать сможет. Но каждый раз забывалось, что это лишь урок. По ощущениям, все вживую было и по-настоящему. А когда бежишь, летишь, прыгаешь, уворачиваешься или распластываешься вплотную к промозглой стене, нащупывая ногой опору, спасая собственную жизнь, думать не успеваешь, правда ли переломаются кости, когда сорвешься, правда ли захлебнешься в ледяной реке и камнем на дно пойдешь. Инстинкты несут вперед, ведь выжить любому охота, и это сильнее всех прочих наук, которые можно и по книгам прочесть, и на словах объяснить. Боги знают, почему маг такое обучение мне выбрал — на грани, у самой черты — но урок больно познавательным вышел, даже волки прониклись. После последнего испытания сам Эрхан подошел и снова за шкирку на наст вытянул.
  — Эх, — Севрен вздохнул, — огонь ее не слушается. Тело жгет, а должен податливо по венам вместе с кровью течь, подобно нашей морозной силе. Как ты, Весса?
  Как я? Не поднимусь завтра для испытаний.
  — Позаботьтесь, — услышала я голос войда, а после уже явно мне адресованное, словно мысли подслушал, — не желая науки, не стоило и приходить.
  Стало быть, поднимусь я завтра. Поднимусь и снова с рассветом на крыльцо выйду.
  
  — Больно! Больно же!
  — Тише, иначе сейчас весь дом сюда сбежится.
  — Севре-ен.
  — Не плачь. Позже легче будет. У тебя мышцы закаменели. Сейчас разомнем, завтра хоть с постели поднимешься.
  — Я до завтра не доживу.
  — Доживешь. У Бренна все доживают. Науку он крепко вгоняет, но дальше предела не гнет. Когда нас с Сизаром взялся обучать, он не в поле миражи создавал, он нас в реальные скалы закидывал. А там если сорвешься, то не в снег упадешь. Тебя, считай, жалеет.
  — А-а-а!
  — Севрен, дай я.
  Снежный князь попытался оттолкнуть друга, который, притиснув меня к лавке, старательно разминал каждую мышцу, заставляя прочувствовать, что вовсе не одна голова без тела у меня осталась.
  — Да тебя уж пускал.
  Сизоволосый не пустил настойчивого мага и продолжил меня гнуть и до костей проминать. Сизар не ответил, только хмыкнул. Он и правда первый меня в комнату внес и на лавку уложил, а после начал плечи, спину массировать, но вот его прикосновения от Севреновских очень отличались, они дрожь по телу посылали, а натяжение мышц не больно ослабляли. В итоге второй маг его в сторону оттолкнул и сам мной занялся: ‘Не тот массаж ей сейчас нужен’.
  — Ай!
  Я снова не удержалась и громко вскрикнула, а после услышала стук двери и строгий голос пышнотелой красавицы сурово спросил:
  — Вы чего тут с чародейкой творите, бесстыдники? Криком на весь дом кричит. Вот я вас половником сейчас…
  Громкий стук и звон, словно кто-то ловкий от удара увернулся, а половник в стену стукнул.
  — Остынь, Белонега, помогаем ей, не видишь?
  В ответ почему-то только тишина раздалась, а Севрен, обернувшись, сказал: ‘Разморозь, Сизар’.
  — Ну, князь! — и новый стук.
  — Нега, не в настроении я шутки шутить, еще раз замахнешься, тут до вечера простоишь.
   — Еще и грозит! Ты погляди! А ну как вечером поставлю тебе пустую миску на стол, будешь знать!
  — А половником махать направо и налево, не разобравшись, в самый раз стало быть?
  — Довольно вам! — Севрен прикрикнул, а после отклонился, позволяя за собой разглядеть на лавке меня, — погляди, все с чародейкой в порядке… почти. Бренн в ученицы взял, потому и вид такой.
  — Что, сам? — ахнула красавица, уронив свой незаменимый половник.
  — Сам, — вздохнули оба князя.
  — Вот же ты бедная, — присела возле меня женщина, — вот же не повезло тебе голубушке. Он ведь все соки из тебя вытянет. Князя надо было просить, да хоть того же Сизара, он пусть непутевый совсем, но тебя бы пожалел. Войд у нас жалости не ведает к ученикам. То-то кричишь. Я еще помню, как муж мой волком выл после собственных учений, говорит, еле выжил тогда.
  — А никто другой с ней не справится, потому что огненная, — мы даже не услышали, как в открытую дверь тихонько просочилась Северина. Белонега ее, оказывается, за собой утянула, поскольку в эту пору они вдвоем на кухне оказались. — На крыльце подпалины черные, а у Бренна в комнате рубашка брошена, и она впереди насквозь прожжена.
  — Ну чего ты у войда в комнате забыла, Сева?
  — Прибрать заглянула.
  — Точно! — так громко вскрикнул Сизар, что все остальные мигом замолчали, — надо у Бренна плащ из комнаты позаимствовать. Завернем в него Вессу и будет как новенькая.
  — Он магией лечиться запрещает или ты забыл? — возмутился Севрен, — иначе тело не прочувствует, не закалится, не укрепится. Так что плаща он нам не даст.
  — А мы тихонько, он и не узнает.
  
  Думаю, не только я удивлялась, но и серьезный Севрен лишь диву давался, как князь нас умудрился уговорить. Сизар утверждал: ‘Мы совсем чуть-чуть магии возьмем, ровно столько, чтобы завтра на ногах устояла’. Понятно, что мне ну очень хотелось не выползти, а гордо выйти утром на крыльцо, вот и дала слабину. Ведь так плохо, кажется, только тогда было, когда огненная магия изнутри выжигала. Севрен же следом пошел, качая головой, но все же не бросил, пока мы по двору потихоньку крались к стоящему отдельно дому.
  — А где все? — не решилась громче шепота спросить. Уж очень безлюдной выглядела крепость.
  — Бренн ушел, как всегда, дела лордские решать, а остальные в город подались на праздник.
  — В город? Разве есть близко какое-то селение?
  — Близко нет, — улыбнулся Сизар. — Только как думаешь, сколько от крепости до людского жилья?
  Я призадумалась, попыталась вспомнить, сколько сама шла. То ли два дня и две ночи, то ли неделю. Странно, что воспоминания расходились друг с дружкой и никак не могли подсказать точное время, прошедшее с момента ухода из дома.
  — Сложно ответить, — промолвила обнявшему за плечи князю, — вспомнить не могу. Отчего так?
  — Для каждого путь собственное время занимает. Лес наш насквозь тайными тропами пронизан, пойдешь по одной, будешь в городе через час, по иной отправишься, до самой южной границы дойдешь. Не зная такие тропы, не отыщешь, не чувствуя силы, никогда к крепости не выйдешь. Иные искали ее годами, а не дошли, кто-то за месяц добирался, а кто-то, если подсказку имел, точно на звезду шел. Ее луч как путеводная нить ведет по одной из троп. По ней можно почти к самому полю выйти, если не собьешься. А коли сбился, тогда только сила подскажет и за собой повести сможет, сквозь отверстия во времени и пространстве.
  — Чудно, — я искренне восхитилась. — Удивительно все же крепость ваша устроена.
  Не зря как чувствовала, что пространство воли снежного лорда слушается, что сжимается и растягивается так покорно, как иным рукам теплое тесто повинуется. Лепи из него что хочешь.
  — Не то слово, — вновь улыбнулся Сизар. — Думаешь, иначе Бренн бы с чародейкой разговаривал? Коли нашла, обязан принять, если сила внутрь пропустит.
  За разговором мы незаметно дошли до массивной деревянной двери. Снежный князь провел рукой вдоль нее, не касаясь, и довольно кивнул: ‘Открыто’.
  — От кого бы он здесь запирался, — буркнул Севрен за спиной.
  — Пошли.
  Внутри и правда лишь одна комната оказалась, не просторная и не узкая, с двумя окнами, лишь одной широкой лавкой и сундуком в углу. Ничего боле. Признаться, я еще раз огляделась недоверчиво, но даже перины не углядела нигде, если только не в сундуке она сложенная лежала. На лавке вовсе даже одеяло постелено не было, только клубился дымок в изголовье.
  — Вот он, нашел, — Сизар кинулся к постели войда и обеими ладонями осторожно ухватил белоснежный туман, потом взялся пальцами, встряхнул и расстелился ему под ноги тот самый плащ, в который меня Сердце Стужи когда-то закутывал.
  — Выносить не будем, — тут же сказал Севрен, — он почувствует. Давай, укрой Вессу, только быстро. Я за дверью постою.
  Он выскользнул неслышно из комнаты, пока Сизар поманил поближе подойти. Признаться, мне с каждой минутой все больше не по себе делалось, а ну как зайдет сейчас хозяин? Но раз уж решились на такое, не вылетать же тотчас наружу. Как ни крути, а тело продолжало жаловаться и упрашивало пожалеть его бедное. Грозило, что завтра и не подумает с постели встать. Я тихонько, осторожно подошла к князю и ощутила, как опустилось на плечи невесомое покрывало. Сейчас от него тепла не шло, не грел меня плащ, но удивительное чувство вдруг ощутила. Покой, прохладу и то, как боль постепенно начинает отступать, а силы возвращаются. Словно точно залечивались раны, как на душе, так на теле. Правда и минуты это не длилось, Сизар мигом стянул полупрозрачный покров и тут же спросил: ‘Ну как?’
  — Хорошо, — я ответила, понимая, что теперь и без поддержки на ногах пройдусь.
  — Отлично. Теперь уберем обратно, сделаем как было, и он ничего не заметит.
  
  В кои-то веки не выходило у меня голову оторвать от подушки. Видела, что в комнате все светлее становится, а пошевелиться тяжко было. Проснулась сама, никто не будил, привычка давняя взяла свое. Дома в это время тоже подскакивать приходилось, в хлев бежать, после по воду, а дальше и вовсе круговерть забот начиналась. Тут же никто не прикрикивал, из-за двери не звал, даже не велел сию же минуту из-под одеяла выбираться, но вот зудило внутри понимание — не выйду и можно с крепостью попрощаться.
  Еще вчера Севрен объяснил, насколько непростую сделку войд с силой заключил. Кабы я не согласилась тогда на его цену, то не узнала бы прохода сквозь обледенелые ворота и первого урока не получила бы. Нашла не нашла, а отправилась бы откуда пришла. Бренну чародейку учить силой огненной пользоваться, что рыбаку охотника натаскивать. Магия моя была здесь чужой и противоестественным казалось ее принимать, оттого для усмирения силы и плату спросил такую, какую низкой не назовешь (я не назову, поскольку для каждого свои ценности). Вот и поставил ночь условием, а я ж поди согласилась. И после всего, что уже довелось испытать, вдруг с постели не подняться? Думаю, тогда встретят меня со словами: ‘Где выход не забыла еще?’
  Со стоном подкатилась к краю лавки, стуча зубами выползла из-под теплого одеяла и принялась поживее одежду натягивать. Пока одевалась, то и дело вопрошала мысленно, если сейчас мое самочувствие сносным назвать можно, как бы я себя без плаща волшебного ощущала?
  На крыльцо я не выползла, это правда, но вышла на нетвердых ногах и на ступеньках сразу войда увидела. Замерла против воли, кое-как выдавила:
  — Утра доброго, лорд.
  Что меня потянуло это слово сказать, сама не знаю. Сердце Стужи даже оторвался от созерцания чего-то там во дворе и ко мне голову повернул.
  — Никак ото сна не отошла, а в нем дворец приснился?
  — Почему дворец? Лес снился со скалами.
  Всю ночь я по нему мчалась, а потом по горам скакала.
  Хмыкнул.
  — Потому что лордом меня лишь во дворцах зовут.
  Я не успела на это ответить.
  — Да уж! — раздалось раздраженное, и, удивленно вскинув голову, разглядела за чем так внимательно наблюдал снежный маг, а после увиденного на время позабыла об остальном.
  — В крепости нашей все равны, хоть лорды, хоть князья, хоть даже простые маги или не маги вовсе. А я чувствую, загостился здесь, пора в палаты княжеские возвращаться, — пыхтя, от души высказался Сизар.
  Оба мага, вооружившись снежными копьями, разбивали лед и разрубали снег, которым был устлан широкий двор. Скинув рубашки, вкалывали лезвие в наст, после сдвигали кусок в сторону, обнажая под ним промерзлую землю, и снова замахивались.
  Я даже села. Прямо на крыльцо рядом с войдом.
  — А зачем это… К чему тут снег чистить?
  — Чтобы никто не поскользнулся, — ответил маг.
  В это время в ворота как раз зашла Северина с ведрами, увидала нас рядышком на крыльце и действительно поскользнулась. Взмахнула руками, а за ней тотчас взметнулся снег и обвился вокруг талии послушной рукой, удержал на ногах, но ведра из девичьих ладоней выскользнули. Правда упали они странно, вода из них не выплеснулась, не окатила стеганую юбку и ноги в теплых сапожках. Все до капельки заледенело.
  — Спасибо, войд, — поклонилась Северина и выпрямилась, комкая в руках тугую, перевитую лентой косу.
  — Ты ступай, после сам принесу, — махнул ей Бренн, будто не видя, как бледная девушка, кусая губы, торопливо устремилась к женскому дому. Он ей вослед и не поглядел, зато я взглядом враз одеревеневшую спину проводила. Маг же вновь вернулся к тому, чем прежде занимался, принялся за князьями наблюдать.
  Я, конечно, не знала всего, на что их сила снежная способна, но подумалось, будто снег она сколоть точно в состоянии. Потому не удержалась от вопроса:
  — А магией не быстрее ли?
  Те же князья могли бы, мне кажется, минут за пять весь двор вычистить.
  — Быстрее, — спокойно согласился войд.
  — А зачем тогда так? — на всякий случай даже рукой указала на яростно колотящих снег мужчин.
  — Навык хороший развивает, терпением называется.
  И взглянул на меня искоса, с усмешкой. Мельком взглянул, но тотчас дошло, за какое-такое нетерпение оба князя сейчас расплачивались. Мне сперва жарко стало, затем сердце заколотилось, а после полушубок вдруг очень тяжелым показался.
  Поднялась на ноги, точно также, как недавно Северина, хотела косу затеребить, но она крепко заколота давешним подарком оказалась, пришлось опустить руки:
  — Мне может тоже за копье браться?
  Смерил меня спокойным взглядом, не спеша отвечать.
  — Что до тебя, чародейка, — и замолчал, будто задумался, а я затаилась в ожидании наказания, и не рискнула даже оглядеться, когда двор вдруг пропал, а мы оказались в снежном поле на краю леса.
   Отважилась посмотреть на него лишь когда молчание совсем затянулось, увидела полыхнувшие синим глаза и улыбку на губах. А после губы шевельнулись, сказав лишь: ‘Беги’.
  
  Я поняла, что для Эрхана давно уж забавой стало меня за шкирку из зыбкого снега вытаскивать и у ног мага укладывать. Скалилась волчья морда, точно в улыбке, только что хвостом не махал радостно. Я же от усталости вовсе разум утрачивала и жила ради момента, когда, как сейчас, войд одной рукой поперек груди перехватит и взвалит меня, точно куль с мукой, на спину мощного зверя, а тот потрусит радостно в горку. Благо не на свое плечо закидывал и на том спасибо. С плеча вниз головой висеть задом к крепости совсем уж непотребно было.
  И в этот раз князья нас встречать вышли. Умаявшиеся, пот со лба утиравшие. Такой широченный двор за утро вычистить постараться надо. Это без устали махать и махать копьем, лед сбивая. Оно ведь по маленькому кусочку снег откалывало, это я хорошо знала. Доводилось подобным заниматься, после чего ныли часто плечи и руки. Однако явно закаленными маги были, не настолько измаялись, чтобы совсем уставшими казаться, будто всего ничего, пятачок размером с ледовую лунку очистили.
  Эрхан еще стряхнуть меня не успел, а Севрен уж подхватил на руки.
  — Позаботься, — знакомую фразу ему войд сказал, а после Сизару, — плохо справился.
  — Где же плохо? — князь обернулся, осмотрел полностью чистый двор. — Ни снежинки не осталось.
  — А это что? — повел рукой Бренн, и на глазах изумленного мага половина двора вновь под снегом оказалась.
  — Бре-енн, — в голос застонал за нетерпение наказанный.
  — Повторенье — мать ученья, — без капли жалости ответил Сердце Стужи, хотя искренняя мука на лице Сизара кого угодно бы тронула. — Мальчишек сегодня на себя беру, — и перевел взгляд на топтавшихся неподалеку мелких, махнул им ладонью, и те мигом помчались за ворота.
  — Вот точно загостился, — хмуро пробурчал Сизар, вновь занося руку с копьем, — пора княжество проведать.
  — Проведай, — хмыкнул на это Севрен, перехватив меня поудобнее.
  А я ведь даже за шею его взяться не могла, повисли руки безвольно, голова запрокинулась. Любая девчонка из деревни нашей за такого воина уцепилась бы, не преминула положением воспользоваться, по гладким мышцам, рубашкой не закрытым, ладошкой пройтись. Хоть бы просто полюбовалась. Когда еще вблизи на истинно мужскую красоту поглядишь, когда в сильных руках понежишься? Вот только меня не проняло. Напрочь отбил ледяной лорд охоту к иному, кроме стремления пожелать извергу этому дороги долгой и запутанной, чтобы, в лес зайдя, заблудился, и звезда ему путь к крепости не указала. До того довел, что на красивых князей и мельком не посмотрела, могла лишь бесцельно в синее небо глядеть и зубы сжимать, чтобы стоном себя не выдать, пока он рядом был.
  — А если Вессу с собой попрошу, отпустит?
  Сизар посмотрел вослед ушедшему войду.
  — А чего не отпустить? Сам знаешь, как он говорит: ‘Крепость — не клетка’.
  — Весса, пойдешь со мной? Посмотришь хоть на что иное, кроме деревни своей. Наглядное лучше рассказов будет.
  Да все равно, хоть на край света.
  — После спросишь, — взглянул на меня, Севрен. — На нее от усталости безразличие накатило, вот придет в себя, тогда и решит. Только если уйдете, утром придется снова ее Бренну отдавать.
  — Куда я денусь? Не отдам, он сам заберет. А так хоть будет ей развлечение.
  — Работай быстрей, — поддел его Севрен, — чтобы времени на развлечения больше осталось, а мы пока в избу, мышцы разминать.
  После этих слов стон непроизвольно вырвался.

Глава 9. О княжествах и северных землях

  Я смотрела на скрещенные передо мной, державшие поводья руки и думала, как удивительно порой судьба поворачивается. Живешь себе в деревне, во всем подчиняешься законам главы семьи и рода и даже помыслить не можешь о том, что жизнь бывает иной. Просто ты так привыкла, для тебя иная сторона никогда не являлась. Ты лишь слышала рассказы братьев и отца о городских диковинках, иногда умудрялась подсмотреть в чужих ладонях красивые гостинцы, но для себя ничего не просила, потому что знала, не заслуживаешь иной доли. Из милости не позволили когда-то погибнуть, из сострадания приютили найденыша, ненужного никому, бросавшего тень на род, слабую чародейку с непонятным и бессмысленным даром. Да что ты могла требовать, глупая? О чем просить?
  Радуйся тому, что имеешь.
  Я отвела взгляд от расслабленных мужских ладоней, повела головой, оглядываясь кругом и представляя, как это выглядит со стороны. Ясно, что точно также, как и в момент, когда это увидела, но все же захотелось снова представить.
  Конь молочной масти с роскошной отливающей серебром гривой, всадник на нем, в богатом плаще, отороченным густым светлым мехом. В таком меховом богатстве рука утонет по самое запястье и потеряется, а еще он, наверное, пахнет трескучим морозом. Иного запаха и быть не может, поскольку лежал плащ на плечах не простого человека, а снежного князя.
  Я Сизара не сразу узнала. Статный незнакомец в белоснежных одеяниях на необыкновенном скакуне казался героем из тех историй, что я сочиняла для своей Снежинки. Могучий, уверенный, красивый. Платиновые волосы тугими кудрями падали на лоб, перехваченные поверх сверкающим венцом из белого золота. И этот сказочный герой вдруг приблизился ко мне и протянул руку:
  — Поедем?
  Я с трудом закрыла рот и огляделась по сторонам, напомнив себе, что не сплю. Однако стоявший неподалеку Севрен, который лишь покачал головой и промолвил: ‘Позер’, — чуточку вселил в меня уверенность. Ведь я не знала, какими они бывают, эти правители снежных земель. Ведь явно у второго мага конь не хуже и одежды не беднее. Взгляд даже против воли скользнул дальше, к крыльцу, где, прислонившись к резному столбику и сложив на груди руки, в простой рубашке и с притаившейся на губах усмешкой стоял над северной стороной владыка. Наверное, примерь он свой лордский наряд, я бы сейчас вовсе сознания лишилась.
  Столкнулась со взглядом прозрачных глаз и покраснела от насмешливого кивка: ‘Езжай, чародейка. Ты не хуже выглядишь’.
  Вот же нашел слова! Едва раскрыла рот, что-то ответить, как он добавил: ‘Только намного красивее’, — и еще взглядом окинул с головы до ног, отчего я мигом к Сизару повернулась, быстро вдыхая, чтобы согнать с лица пунцовую краску.
  Одного такого взгляда достало бы нерешительность отогнать. Поняла теперь, для чего Белонега нарядила меня в найденное где-то белое платье из столь богатого материала, которого страшно коснуться. Еще и волосы умело наверх убрала, закрепив их в форме блестящей короны. И так крепко заплела, что кудри мои, которые в отличие от Севреновских крупной волной вились и были страшно непослушными, теперь боялись из прически наружу показаться.
  Я встала тогда, со всех сторон себя в зеркале оглядела, легонько коснулась расшитого серебром ворота:
  — Это ведь чье-то. Можно без спроса брать?
  Белонега только головой покачала.
  — Дикарка, ты. Точно дитеныш лесного кота, недоверчевый и вечно взъерошенный. Боишься лишний раз ласку принять. Богатств в крепости на несколько княжеских дворцов хватит. Это платье мне войд отдал, когда я спросила, могу ли для тебя в сундуки заглянуть.
  От таких слов к искусной вышивке даже прикасаться страшно стало.
  — А если запачкаю, если порву ненароком?
  Женщина улыбнулась: ‘В крепости все войду принадлежит. А шлют сюда много добра. Платье совсем отдал, ему оно без надобности. Хотя, — задумалась, замолчала на миг, — прежде подарками редко кого баловал. На моей памяти лишь за службу награждал’.
  Я застыла, переводя взгляд с ледяной заколки в руках Белонеги на отражавшийся в зеркале наряд.
  — Я отдам. Как только вернусь, то тут же тебе принесу.
  — Отказывайся, не отказывайся, а все равно приручит? — мудро промолвила красавица, взглянув на меня с затаенной грустью.
  — Кого приручит? — я вскинула голову, не понимая, что она мне хочет сказать.
  — Войда нашего дикие звери слушаются, покорно с руки еду принимают. Волки снежные, самые непокорные существа, и те, точно ручные, все команды его выполняют. Вот и тебя приручает постепенно, незаметно.
  Я отшатнулась, недоверчиво расширив глаза.
  — Ночь спросил, но думаешь заставлять станет? Сама согласишься и с радостью. Вон, — она головой грустно качнула, — много таких побывало в крепости, кого он, в итоге, прочь отсылал. Привязывались слишком, хотя с них ничего не спрашивал. Но не думай, Весса, будто войд наш плохой. Человеческими мерками его мерить нельзя, он иной совсем, ни на кого не похож. Любого мужчину понять возможно, суть его разглядеть, с любым поладить нетрудно, надо лишь для себя разобраться как. А Бренна ни понять, ни осудить, ни даже пожалеть от души не выходит. Сочувствия не терпит, поступает всегда так, как сам решит, ни от чьего мнения не зависит, ни от чьего желания не отталкивается. Даже Стужа ему не указ, хоть сила богини единственное, что его сдержать может.
  — Это ты к чему?
  — К тому, чтобы ты сердце свое берегла. Ведь у войда оно хоть и есть, но в лед, точно в броню, заковано. Гладкий, толстый панцирь без зазоров и трещин, и не коснется его тепло человеческих эмоций, не потревожит, не растопит. Пока Стужа не отпустит, так и будет. А она не отпустит, поверь. Хоть и богиня, а все же женщина.
  — Она его любит?
  — Как ледяной деве свойственно. Хоть для людей любовь такая хуже наказания. Потому и учеба твоя здесь лишь до той поры, пока Стужа не прознала. Бери, сколько можешь, а Бренн постарается больше дать.
  — И что потом?
  — Придет время уйти, эти навыки тебе пригодятся.
  
  Я отвлеклась от воспоминаний, потому что в этот миг деревья зачарованного леса расступились, а дорога повернула, и мы выехали на небольшой пригорок, с которого широкий тракт убегал вниз, а сверху был виден крупный город. Все дома из светлого камня, чаще в три этажа, они напоминали собой привычные избы разве что искусной резьбой. В нашем селении строили из дерева и вверху не достраивали комнат, а сооружали чердак. Здесь же на вторых этажах тянулись балконы, а на крыше третьих были разбиты удивительные сады. Только когда выпал шанс рассмотреть их поближе, я поняла, что сады цвели за толстыми прозрачными стенами из стекла, потому никакой мороз им был не страшен.
   Может, это те самые теплицы, о которых когда-то рассказывал отец?
   Дорога в городе была не одна, она делилась на множество улиц и улочек, а самая главная и широкая вела в гору и вот там, на вершине, стоял настоящий дворец.
  — Это мой дом, — склонившись к самому уху (хоть я и так его прекрасно слышала) проговорил Сизар.
  Он выпустил из одной руки повод, а второй крепко обхватил меня за талию: ‘Ну, вперед’.
  Конь помчал с холма галопом и на полном скаку влетел в город. Не сбавляя скорости несся он по улицам, а из домов, магазинов и харчевен выбегали люди и склонялись до самой земли, приметив всадника в белом. Я вцепилась ладонями в его крепко державшую меня руку и еще теснее прижалась спиной к груди, опасаясь ненароком соскользнуть наземь. Замечал ли кто при такой скорости девичью фигуру впереди снежного правителя, я не знаю, но судя по провожающим нас долгими взглядами девицам, замечали. Женщины всех возрастов высыпали на балконы и махали вслед белоснежному скакуну, в то время как он играючи покрывал немалое расстояние до следующего холма, а после также легко взбирался в гору, пока мы не достигли стен замка.
  Нарочно или случайно, задумывалось так или поблизости не было залежей иного материала, но красивый княжеский дом был слеплен из того же светлого камня, что и дома в городе. И оттого создавал он наряду с иными строениями гармоничный и удивительный вид, словно все вместе они оказались покрыты прожилками белесого инея, плетущегося по стенам красивым узором. Настоящий северный город, красивый, добротный и снежный.
  — Ну как тебе мои владения? — Сизар неслышно подошел со спины и остановился рядом, не протягивая впрочем наглых ладоней, чтобы лишний раз меня обхватить.
  Я смотрела из окна круглой просторной комнаты на поля, рощи, скрытые льдом реки, на селения, раскиданные целыми пригоршнями со всех сторон света. Их хорошо было видать из главной башни замка, куда и привел меня князь.
  — А где они кончаются?
  — Вон та темная лесная полоса — граница Севреновского княжества. А если взглянуть из другого окна, то те горы — раздел между моим и Льдистым княжеством.
  Полоски леса и гор были почти незаметны, словно ниточки, вытянутые поверх белого покрывала.
  — Большое, — вздохнула я, представив себе размеры собственной деревни. — Это все города?
  — Ближе к реке города, а за ними селения поменьше. В лесах же живет совсем немного людей, в деревнях, вроде твоей.
  Он указал рукой на карту, расстеленную поверх круглого стола из гладкого черного камня. Князь и в доме своем предпочитал тона темные и светлые, без мягких переходов, без пастельных оттенков. Красиво, строго, но холодно. Зато каждую вещь видать, у каждой здесь свое место.
  Карта же мне больше всего понравилась, потому что когда Сизар махнул рукой, все города и деревни вдруг объемными стали, а лес сразу взметнулся над ровной гладкой бумагой и встал крохотными деревцами. Я принялась с любопытством рассматривать город, что в центре княжества находился, самый крупный, над которым высился холм со дворцом.
  — Это торговый тракт, — провел ладонью князь, обозначая длинную бесконечную линию, терявшуюся где-то за границей карты, — по нему и ваши охотники из своих лесов в ближайшие города товар возят.
  Он вновь вернулся к окну и замер возле него, сложив на груди руки и развернувшись вполоборота. Высокая его фигура отбрасывала длинную тень, почти касавшуюся кончиков моих новых расшитых серебром сапожек. Их Белонега принесла вслед за платьем, сказала, что у Севрена на дне княжеского сундука завалялись. А шапку и плащ теплый на плечи вместо привычного полушубка из седельной сумы уже Сизар достал. В общем, всем миром меня нарядили, чтобы достойно в княжество въехала.
  — А это чей дом? — спросила, указав на большое здание рядом с центральной площадью.
  — Градоправителя. Светская власть.
  — Какая власть?
  — Хм, ну, смотри сюда. — Он вытянул ко мне ладони, на которых закрутились маленькие вихри, потом они вдруг взметнулись вверх облачком и зависли странной раскидистой кроной из полупрозрачных клочков тумана, а на каждом из них покачивались буквы. Я приблизилась и изумленно потрогала среднее облачко, а палец как раз прошел сквозь букву ‘А’.
  — Магия! Снежная!
  — Какая ж еще?
  — А в крепости я не видела, чтобы ты колдовал.
  Сизар равнодушно махнул рукой,
  — Там магия Бренна слишком сильна, нашу перекрывает, потому и колдовать сложнее, да и почти без надобности. Сама видела, — он усмехнулся, — все руками делать приходится.
  Он снова повел ладонью и указал на верхнее облачко, — Это Стужа, — повел руку влево — это Ледяной лорд, — а здесь, — сместил длань пониже — князья. Всего двенадцать княжеств и двенадцать правителей. Под каждым градоправители, — он развел в стороны руки и облачко с именем ‘князь Сизаэрского княжества’ расширилось, просыпавшись мелкими снежинками, которые вдруг выросли и на них тоже закачались буквы ‘градоправитель инеистого округа’, ‘градоправитель туманного округа’, ‘градоправитель ледяного округа’… — всего числом двенадцать.
  — Деление идет по количеству месяцев в году. Все поселения сформированы по округам с самым крупным городом во главе, а главой округа и соответственно города является градоправитель. Под ними дальше свои деления идут, на селения поменьше со своими управителями.
  — А градоправители — маги?
  — Люди, — качнул головой Сизар, — у них же на службе находятся снежные маги, это как личная гвардия и своего рода наша служба контроля. А то вдруг ухватит градоправитель ненароком, что плохо лежит, или притеснять начнет добропорядочных граждан.
  — Значит все в городах про князей знают?
  — Об устройстве северных земель преподают еще в школе. Но обычно нас относят к высшей форме власти, к магической ветви и обозначают просто князьями. Людские вопросы решают через иных правителей.
  — А что такое школа?
  — Хм, ну ты вряд ли в такую ходила. А кто, скажи, учил тебя читать или писать, а счет знаешь?
  — Конечно, — я обиженно скрестила на груди ладони. — В деревне старый мастер нас учил, по вечерам у него дома собирались, а он и буквы, и счет — все показывал.
  — Старый мастер, — Сизар улыбнулся беззлобно, с доброй усмешкой, — ну вот в каждом городе таких мастеров несколько, а в их введении дома, которые школами называют, и там преподают основы, там же, если замечают одаренных магией учеников, выделяют их в отдельный поток. Для них позже, по достижении определенного возраста, находятся наставники или санами из числа магов. На мой взгляд, это лучше и надежнее для процесса обучения, чем общий учитель в академиях южных чародеев. Прежде у меня тоже был наставник, но моя сила оказалась выше, чем у него, после чего я был отправлен в крепость.
  — Ты не всегда князем был?
  Сизар вновь улыбнулся.
  — Князей Бренн сам ставит, сам обучает и подбирает время, когда им пора сменяться. Во главе княжества только самый одаренный маг может встать, чтобы у него было достаточно сил этим княжеством управлять. В моем же введении тоже есть маги, они стоят выше тех, кого принято относить к личной гвардии градоправителя. Например, муж Белонеги своего рода мой подопечный.
  — Подчиняется тебе?
  Сизар кивнул и снова махнул рукой, после чего осталось облачко с его именем, а под ним снежинки с другими именами среди которых был и Адан, супруг Неги.
  — Но он же в крепости, не здесь.
  — Крепость — наш оплот силы, ее центр и сосредоточие. И в основном, в ней остаются избранники Стужи и маги с самым сильным даром, те, кто в случае опасности сможет пойти в первых рядах.
  — А мальчишки тоже по силе среди первых? Потому у них даже князья в наставниках?
  — Так и есть?
  — А избранники Стужи, они кто? И почему сила лорда самая сильная? А вас как-то иначе называют? Ведь не может, чтобы в легендах совсем ничего о князьях не упоминалось?
  — Вот ты любопытная, — махнул рукой князь, рассеивая туманные облачка, — я думал, привезу, расскажу пару важных моментов, чтобы после от Бренна отвязаться, а затем уже самое интересное начнется. А у тебя вопросов больше, чем снега в поле.
  — А самое интересное это что?
  — Да разве учиться приехали? Учеба она там, в крепости, а здесь у нас развлечения. Увеселения в центре города, гуляния, танцы, угощение, диковинки со всего света. Или что, в замке сидеть будем и с высоты окрестности обозревать?
  Князь даже руками взмахнул, а его тень повторила, словно громадная птица.
  — Поняла! — я даже подпрыгнула на месте от мелькнувшей в голове догадки, — тени, вот как вас называют. По преданиям, у Сердца Стужи двенадцать теней, все они разные, с какой стороны ни посмотришь, а ни одна не повторится.
  — Отлично, я ей про балы, она мне про тени! Расслабься, Весса. Бренн ругать не будет. Думаешь он тебя отпустил, чтобы имена князей и всяких градоправителей назвать смогла, когда вернешься?
  — Сизар, а кто такие избранники? — воспользовалась тем, что недовольный князь на миг замолчал. Ему развлечения подавай, а меня эмоциями накрыло. Он показать диковинки хотел, которых, был уверен, я в жизни не видела, а мне боязно становилось в тот город идти. Страшно представить, сколько народа здесь живет, и ведь все смотрят, оценивают.
  Мужчина в этот миг прищурился, оглядел меня очень внимательно, после так решил:
  — Сперва есть, потом в город, по лавкам и магазинам пройтись, а вечером остальные вопросы. Идет?
  Я кивнула и уже хотела последний самый маленький вопросик задать, как дверь распахнулась без стука и влетела в комнату девица такой красоты, что я на миг дара речи лишилась.
  — Сизарушка! — не замечая меня, промчалась мимо счастливым вихрем и повисла на шее снежного князя, — как же долго ждать заставил!
  Досаду, проступившую на мужском лице, никакими словами не описать. И пока красавица его расцеловывала, крепко обхватив ладонями лицо, чувство это только крепло.
  — А я все смотрю, смотрю, когда над замковой башней флаг вновь завьется, и дождалась!
  Восторга девы никакими словами описать было невозможно, и она на секунду не усомнилась, будто он без ответа остался. В упор не замечала нахмуренных бровей, недовольно поджатых губ. До Сизара тоже быстро дошло, что простым молчанием не отделается, а потому живо от ласкания этого отстранился, крепко за плечи красавицу взял и придержал на вытянутых руках, чтобы не дотянулась. Она же давай вертеться, давай пытаться его обратно привлечь.
  — Адара! — встряхнул ее князь, заставляя хоть на миг прекратить мельтешение, — что я непонятного при прошлой встрече сказал?
  — Сизарушка, так не всерьез ведь?
  — Как не всерьез? — князь опешил.
  — Не мог ты о таком взаправду говорить.
  — То есть не мог? — прищурился Сизар, оглядывая улыбчивое лицо девушки, глядящей на него с непоколебимой уверенностью, — что же ты тогда подарок прощальный взяла и все вазы в замке расколотила?
   — Так я от неожиданности. После уж одумалась, поразмышляла и поняла, пошутил тогда. Ведь и у самого от тоски по мне уже сердце изболелось, вот и вернулся.
  Я в это время подумала, что лучше все ж за дверью подождать, и двинулась потихоньку к выходу, но шорох услышав, Адара мигом обернулась.
  — А это еще кто? — уперла руки в бока, зло прищурилась. — Что за девка?
   Переход от счастья к гневу очень резким оказался, и я на месте месте застыла, но больше от неожиданности, чем от обиды. Просто увидала облачко тумана, больно на сизую тучу похожее, из таких в ненастную погоду валит крупными хлопьями слепящий снег, и возникло оно аккурат над ладонями Сизара.
  — Гостья моя, — выговорил князь, в то время как скулы его побелели, а серые веселые глаза по цвету сравнялись с хмурым ненастным днем. — Выражения подбирай.
  — Чтобы я ко всякой продажной девке выражения подбирала, — и развернулась ко мне, — прочь пошла!
  Князь, которого я, честно признаться, не узнавала, таким грозным стал, таким морозным, вымолвил сквозь зубы:
  — Прочь ты иди и чтобы нога больше за порог не ступала.
  Я б на месте девы этой не спорила. Нюхом чуяла, лучше сейчас слова лишнего поперек не говорить, иначе после так прилетит, мало не покажется. Не смешливый и проказливый муж перед нами теперь стоял, не тот, кто во дворе копьем снег рубил, а настоящий правитель, князь немалого княжества, и в его доме его же гостя посмели обидеть. Не звано пришли, но принялись собственные порядки наводить. Однако дева непонятливой оказалась. Вот точно красота такая за всю жизнь не успела печального опыта набраться, не могла, подобно мне, за версту грозу учуять.
  А по стенам уже клубился сизый туман, расползаясь от ладоней князя, стелясь по темной плитке пола, и глаза у Сизара светились недобро. Меня мигом по коже мороз пробрал. Посмотришь и сразу смекнешь, изо всех сил пытается рвущуюся наружу магию сдержать.
  — Иди отсюда, глупая, — прыгнула я к девице, дернула за рукав, утягивая к двери. — Беги, если здоровье дорого.
  — Еще указывать будешь, — злобно прошипела она в ответ, — я тебе за Сизарушку все косы повыдергаю.
  Выдохнула мне в лицо и замахнулась, а я увернулась и отшатнулась в недоумении. Повеяло ароматом знакомым, моронькиной настойкой. Крепким питьем, к которому отец в ненастную погоду любил приложиться. Я однажды из интереса лизнула кончик ложечки, смоченной в настойке, после полдня плевалась. Видать, совсем страшно было этой Адаре в княжеский дворец приходить, раз в помощницы дурманную отраву призвала.
  — Стой, Сизар! — крикнула, с трудом разглядев неясную фигуру в тумане, которая будто вширь и ввысь раздалась, так причудливо колыхались тени в сизом мареве, — пьяна она, не соображает, что творит! И в ответ на мой вскрик громкий всхлип пришел, с другой стороны, где девица осталась.
  Я точно сквозь ненастную пургу ломанулась к князю, пробилась через туман и врезалась точно в широкую грудь. Уложила руки на плечи, тихонько погладила, а после решилась лицо ладонями обхватить и опустила вниз, ловя его взгляд.
  — Не злись, не казни, пожалуйста.
  Взор будто посветлел, колючие искры, вспыхивавшие в глубине, медленно гасли. Туман отступать начал, а в середине его, обвитая холодными жалящими путами надрывалась в плаче Адара. То ли дошло, то ли перепугалась так, что даже хмель отступил, но сообразила, с кем вздумала пререкаться.
  Сизар тоже менялся на глазах, перестали искрить платиновые кудри, черты лица сгладились, руки опустились расслабленно вдоль тела, а кругом вовсе светло стало. Посмотрел он в ту сторону, где отпущенная на свободу ревела красавица, тряхнул головой и провел вдоль лица ладонью.
  — Бездна пламени, — выдохнул, — вот уж не думал, Весса, что я так среагирую, если тебя обидеть посмеют. Сам не сообразил сходу, что она в здравом уме до подобного не додумалась бы. — А после уже незваной гостью своей велел, — поднимайся и ступай, но не вздумай в будущем сюда являться. Все важное прежде было сказано, не делай вид, словно тогда не поняла. Я уж объяснял, что чары не дрогнули, а ты согласилась большего не просить. Поздно теперь рыдать.
  Я наблюдала, как он дошел до плачущей девушки, поднял ее на ноги, что-то еще сказал, а после подтолкнул к двери, в которую вдруг вбежало двое охранников, передал им на руки красавицу, попросил до дома проводить. Мне тогда, со стороны на него глядя, понятно стало, он ее тоже жалел. А может, как некоторые мужчины, девичьих слез на дух не переносил. Не из той мужской породы был князь слеплен, которая может на женщину руку поднять или нарочно боль причинить. Хотя бы по тому было ясно, как он из последних сил пытался магию сдержать.
  Едва опустела комната и повисла в ней тишина, я перевела взгляд за окно, разглядела за ним гомонящий огромный город и, вздохнув, проговорила: ‘Пойдем? Ведь веселье обещал и диковинки’.
  Он встрепенулся, знакомая улыбка изогнула губы, а после хмыкнул по-доброму: ‘Мало веселья оказалось? Ну, идем, тогда. Поесть и в городе можно’.
  
  — Давай вот это купим?
  — На что мне такое украшение? Его надеть некуда будет.
  — Не постоянно ведь в крепости находиться, порой можно и выбраться куда поинтереснее.
  — Даже если так, лишний раз наряжаться — внимание к себе привлекать.
  — И чем плохо его привлечь?
  — Как чем?…
  Я задумалась, но ответ не желал придумываться. Жизнь научила, что лучше в тени, подальше от чужих глаз. Так и лишнего порицания или тумаков избежишь. Князь же предлагал нарочно перед всеми выступать и красоваться.
  — Так что, покупаем?
  — Не нужно, — я отвернулась от раздосадованного продавца, выставившего на лотке массу золотых украшений, и посмотрела в другую сторону, где прилавки ломились от богатых тканей и нарядных костюмов.
  — Хоть заколку возьми, — протянул Сизар золотую поделку, но я побоялась к ней даже прикоснуться.
  — У меня уже есть одна, вот, — склонила голову, показывая ледяное чудо, — красивая.
  — Одна есть, — вздохнул князь, — а больше ей и не надо.
  Не знаю, как часто Сизар бродил по торговым улочкам с другими девушками, но, думаю, редко они от подарков отказывались. Все продавцы мигом оживлялись, стоило нам оказаться в их поле зрения. Бесспорно привыкли, что снежный правитель никогда на подарки не скупился. Мне же улыбались столь широко и порой так явно подмигивали, словно подсказывали не бояться больше спросить. Мол, отказа не будет. Но это они только вначале радовались, а как только понимали, что для княжеского кошелька я мало опасности представляю, тут же начинали отбивать поклоны и уговаривать уже Сизара: ‘Ты только взгляни, княже, ну чем не искусство? Таких украшений в сундуках самой Стужи не сыскать’.
  — Хоть что-то ты хочешь?
  — Правда ничего.
  — Боишься, будто я обеднею? Позволь хоть безделицу купить, а то все ожидания на корню сгубила.
  Я взглянула на расстроенного Сизара, который шел сюда лишь с одной целью, посмотреть, как буду радоваться покупкам, и ткнула почти наугад:
  — Вот это хочу.
  Маг взглянул по направлению моей ладони и изломил удивленно брови:
  — Леденец?
  — Вон тот, в форме ледяного кристалла.
  — Что это за мелочь, леденец?
  Я пожала плечами.
  — Кому как. Я такие прежде не пробовала.
  Рассказывать о том, что если доводилось прогуляться раз в году до проводившейся неподалеку ярмарки, то обычно никогда сладостей не перепадало, не стала. Я вкус леденцов совсем взрослой узнала, лишь когда Снежка моя подросла. Помню, в первый раз тогда взяла удивленно в руки веселого яркого петушка на палочке, все потому что мелкая заноза из отца всю душу вытрясла: ‘А Веснуше взять? Ей тоже хочется!’ До нее никому и в голову не приходило что-то такое мне покупать.
  Улыбнулась, вспомнив про сестру, на сердце потеплело, а Сизар, взглянув на меня еще раз, решительно направился к прилавку.
  — Куда столько? — ахала я минут пять спустя, глядя, как ссыпаются в новенький расписной сундучок сахарные пряники, кренделя, леденцы всех видов и еще какие-то темные фигурки.
  — Это пробовала? — проигнорировал мой испуг Сизар, протягивая одну из фигурок, похожую на котенка.
  — А что это? — я удивленно покрутила ее в ладонях.
  — Не верти, а ешь, иначе растает. Это называется шоколад.
  Куснув несмело крохотное ушко, я сперва застыла удивленно, позволяя этому чуду растаять на языке, а потом зажмурилась. Пыталась с собой совладать, чтобы не накинуться разом на фигурку и не захрустеть ей так жадно, что князю за меня стыдно станет.
  — Вкусно, спасибо, — с трудом (наверное потому, что язык от сладости к небу прилип, а вовсе не по иной причине) сказала я князю. А он улыбнулся в ответ понимающе.
  — Я в первый раз как попробовал, тоже едва язык не проглотил.
  — Ой! — этот возглас раздался именно тогда, когда я позволила себе отвлечься, спрятать колючки и не быть каждый момент настороже. Ведь точно знала, в такие минуты всегда и прилетает, откуда не ждешь. А тут вдруг забылась, позволила себе радоваться, наслаждаясь такой малостью, как веселый людской гомон кругом и яркое солнышко на голубом небосводе, а еще удивительный вкус на кончике языка, с которым по сладости разве только желанные поцелуи сравнятся. Душа раскрылась, сердце мирно билось в груди, я перестала обращать внимание на ревнивые взгляды. Ведь никто из тех, кто придирчиво рассматривал меня издалека, с недовольством отмечая рядом высокую мужскую фигуру в белом, не решился подойти и уж тем более не осмелился вновь оскорбить, подобно выгнанной из замка Адаре. Вот, собственно, я и ощутила себя под защитой, уверовала даже, что стыдиться совсем нечего. Здесь — не в деревне, безродную чародейку с ходу в моем лице не признают, да и одета не бедно, на бродяжку не похожа.
  — Прошу прощения, какая же я неловкая! — девица с испуганным лицом и глубоко запрятанным в глубине зеленых глаз злорадством, смотрела, как стекает по богатой белой ткани и серебряным завиткам редкой вышивки красный клюквенный морс.
  Мне шоколад горьким в тот же миг показался. Дыхание перехватило, пока опрокинутый на меня стаканчик красной жидкости медленно впитывался в мягкий дорогой материал. Плащ как назло в этот миг был распахнут, ведь я держала в одной руке сундучок со сладостями, а в другой шоколадную фигурку, и его белоснежной гладкой поверхности не досталось и капли. Прицельно метили, как раз чтобы облить начиная с груди и заканчивая тканевым серебряным поясом и белым подолом.
  На Сизара взгляд даже не подняла, а ну как догадается, что сейчас чувствую, и всех вокруг из злости заморозит. И так захолодил суровым тоном:
  — Это еще что?
  — Я случайно, я так сожалею, простите, княже! — затараторила девица, — ах, ткань какая белая, ведь от иной могло и отстираться, а здесь…
  И прервалась на середине фразы, а я едва шоколадного котенка не упустила из рук.
  Как мерцает на лунной дорожке свежевыпавший снежок, так и мое платье замерцало, а красные капли клюквы стирались и исчезали, пока не стал наряд вновь девственно белым.
  — Как же… — закусила губу ревнивица, а потом развернулась и кинулась прочь, пока никто в себя прийти не успел.
  Я подняла счастливые глаза на Сизара: ‘Исчезло!’
  — Мда, — с досадой промолвил князь, — Бренн платье дал?
  Кивнула, глядя на него в недоумении.
  — Вот я растяпа, — махнул рукой мужчина, — сам не додумался. И во дворце собственном опростоволосился, и на вещи не догадался чары наложить.
  Я снова взглянула на белоснежную ткань и легонько тронула ее пальцем. Подушечку самую чуточку закололо.
  Снежная магия.
  Значит, войд заранее догадался, что такой поход без приключений не обойдется, вот потому Сизар и досадует, что сам о том не подумал.
  — Ничего, — я погладила по руке нахохлившегося князя, — пустяки ведь. Зато лицо у той девы было такое, что я долго еще не забуду.
  И рассмеялась искренне, от души, а Сизар немного погодя присоединился.
  
  Хороший день получился. Такого праздника для меня прежде никто не устраивал. Сладостями князь закормил, по лавочкам вдосталь поводил, а когда увидел, что не уговорить меня на новые покупки, с грустью достал из кармана холщовый мешочек.
  — Держи и купи хоть обувь на замену, ну и остальное, без чего девушка прожить пусть и может, но с гораздо меньшим удовольствием.
  Как только попыталась вновь отказаться, сжал мои ладони, заставляя крепко обхватить мешочек, и ответил:
  — Это твое. Каждый, кто в крепость учиться приходит, более себя содержать не обязан. О мальчишках тех же заботимся. Думаешь, одна ты ни гроша за душой не имеешь? Немало одаренных являлось только с тем богатством, которое в руках уместилось. Пока учитесь, за вас ответственность несем, каждый санами за своего воспитанника. Очень хотел сам тебя порадовать, а это думал позже отдать, но раз от моих даров отказываешься, бери, что по праву принадлежит. Иначе от Бренна в первый черед мне после влетит.
  Конечно, я много не взяла, только самое необходимое, в мешочке едва ли вполовину меньше монет стало, зато у меня и правда вещей за душой прибавилось, не сравнить с обносками, которые обычно дома доставались. Не с чужого плеча, а мое собственное. А насчет этих монет Сизар правду сказал, у нас и в деревне так было — если мастер ученика брал, то первое время сам его обучал и сам кормил.
  А после покупок Сизар танцевать повел на замерзшее озеро в центре площади. Сам меня в ботинки с ледяными лезвиями обул и в центр вытащил.
  — Вид оценишь? — неслышно подкрался сзади тот, о ком сейчас думала, и положил ладони на перила, остановившись за моей спиной.
  Сперва неловко стало, что очутилась почти в объятиях, но напомнив себе, что Сизар он Сизар и есть, постаралась стряхнуть с себя неловкость и посмотрела, куда он указывал.
  — ПАзори, — вполголоса проговорил маг, наклоняясь чуть ближе.
  А с высокого балкона дворцовой башни открывался вид на настоящее волшебство. Затаив дыхание, согреваясь теплом стоявшего так близко мужчины, я смотрела, как разливается по темному небу белый свет, как он розовеет и наливается насыщенным багрянцем, раскатывается на млечные полосы, а после играет всеми оттенками красного, быстро сменяясь радужными переливами. Цвета сходятся, расходятся, мерцают, превращают небо в драгоценную шкатулку, у которой нарочно откинули крышку, чтобы выпустить на свободу сияние самых редких в мире самоцветов.
  — Откуда? — я не решалась говорить громче шепота, чтобы не нарушить такой хрупкой и необыкновенной красоты.
  — Над дворцом Стужи сияет, — ответил князь и вздохнул.
  Мы молча стояли, пока не погасли последние отблески. Мужские руки с перил скользнули на мои ладони, накрыли.
  — Не замерзла? — шевельнуло локон на шее горячее дыхание.
  Я покачала головой, а руки князя прошлись от запястий вверх, сжали плечи.
  — Кто такие избранники Стужи? — чуточку хрипло спросила, ощущая, как дыхание на шее еще жарче стало.
  Еще один вздох и князь отстранился.
  — Идем.
  
  — Это кристалл, — над черным столом возникла удивительная проекция, через нее легко проходила моя рука, но выглядела картинка самой реальной и переливалась живым алым цветом. — В него Стужа заключает жар сердца тех, кого избрала. Все князья ей отмечены.
  — Как отмечены?
  — Очень просто. Своего избранника она целует, забирая тепло человеческого сердца, а после запирает в непроницаемый кристалл.
  — Зачем?
  — Чтобы самые сильные маги служили только ей, чтобы, не помня себя, бросались исполнять любое повеление и, подобно покорным рабам, являлись на первый зов.
  Впервые в голосе Сизара я услышала горечь.
  — Неужели заставляет?
  — В том-то и дело, что добровольно, — он невесело усмехнулся. — Согласие даешь сам и целуешь с охотой.
  — Как… — у меня быстрее заколотилось сердце, — как заноза?
  — Заноза, — печально повторил князь, — нет, гораздо хуже. Если не освободишься, эта тоска изведет тебя вдали от нее так, что жить не захочешь. Да и рядом находясь, видя ее, будешь каждый раз забывать себя, собственные желания, собственные мечты, она все собой затмевает.
  Он резко отвернулся пряча руки, а мне показалось, будто стиснул кулаки.
  И правда, заноза лучше. Себя я не забывала, и теперь, оказавшись рядом с ледяным лордом, ощущала даже больше человеком с собственной волей, чем когда в семье жила.
  — И не освободиться? — спросила тихонько, не решаясь подойти и погладить его по напряженной спине.
  — Можно. Если полюбишь.
  Он вновь вздохнул.
  — По-настоящему. Тогда жар сердца станет таким, что растопит лед кристалла и выпустит душу на свободу. Иногда Стужа и сама отпускает, когда наиграется.
  — И нет ни одного, не отмеченного ей?
  — Среди князей и воинов в крепости отмечены все, но есть те, кто освободился. Ты ведь видела жен? Вот они в свое время смогли от чар избавить, потому Стужа им позволяет в крепости находиться. А так она женщин не терпит, мало магичек, снежной магией одаренных. Только если природа сама верх взяла и в крови девочки взыграл снежный дар. У вас чародеев с этим проще.
  — Значит, Стужа заставляет вас в крепости жить?
  — Нет, — князь развернулся ко мне, но смотрел будто мимо, в окно круглой комнаты, на темное небо в россыпи звезд, — сила Бренна схожа с силой Стужи, она позволяет нам жить почти обычной жизнью и почти свободно дышать. Служа войду, мы забываем об этой муке, а вдали она вновь возвращается. Но все же иметь надежду лучше. Мы остаемся людьми, это позволяет верить, что в один прекрасный день каждый из нас избавится от чар. Бренну хуже, у него надежды нет.
  — Почему? — выждав какое-то время, но не дождавшись от Сизара продолжения, решилась уточнить.
  — Мы, по крайней мере, можем и обычную девушку поцеловать без риска ее насмерть заморозить. Значит, шансов больше. В его же сердце жара не осталось, давно погас, вот магия Стужи и проникла глубоко. Потому сила у лорда такая, какой ни один другой маг не наделен, но и цена за нее заплачена непомерно высокая. Поверь, никто из нас с ним местом бы не поменялся, хотя Бренн единственный, кто при виде богини разум не теряет. Стужа его чувств также затронуть не может, как любая другая женщина.
  — В чем же отличие?
  — Мы жар отдаем, а он сердце целиком отдал, в этом отличие.
  
  На крыльцо я выползала с такой же охотой, с какой можно теплую постель на холодный сугроб променять. Вот чувствовала, сейчас меня и искупают сразу в нескольких таких, и за шиворот немало насыплется, в сапоги набьется. Хотя с одеждой я постаралась, вчера для занятий выбрала себе безрукавку, в которой и легче и не так жарко по препятствиям наколдованным скакать. Полушубок вечно расстегивала, а он распахивался и норовил за любой куст зацепиться. Сапожки тоже выбрала подходящие, Сизар посоветовал. Он в одежде на удивление хорошо понимал, особенно в женской. Еще купила то, что князь костюмом назвал — штаны удобные и рубашку.
  Маг уговаривал на ночь в его дворце остаться, а я в крепость попросилась. Сказала, что иначе к утру не успеем, ведь по лесу еще ехать. Он хоть нахмурился, но согласился, видать, почувствовал, как сильно мне хотелось от заботы такой и внимания поскорее удрать. Что говорить, умел Сизар согреть и утешить, такому только улыбнись в ответ и вместо очередного вопроса на очередное объятие хоть разок промолчи, сама не заметишь, как на огромной княжеской кровати окажешься. Я ее успела увидеть, когда Сизар по дворцу провел. Однако заставлять маг не привык, не его это было, вот и отпустил, точнее сам лично вернул. В княжестве он не остался.
  Отворив дверь и выпав наружу, где сам воздух покалывал разомлевшее в тепле лицо, я споткнулась о лежавшее поперек двери мохнатое тело. Ведь я вылетела как обычно, спеша на урок не опоздать, дверь на себя рванула, выскочила, запнулась и полетела головой вниз через ступеньки.
  — Еще одна наука, — сказал знакомый голос, когда столкновение моего лба с деревом предотвратила крепкая рука, подхватив нерадивую чародейку в полете. Я повисла головой вниз, животом через локоть, в той удобной позе, когда в самый раз слова хворостиной подкрепить, на будущее. Конечно, войд иным способом втолковывать не стал, для него всегда один раз достаточно было сказать, чтобы больше никто ошибок не повторял. Поставил Бренн меня на ноги напротив себя, я тогда лишь решилась голову поднять, в который раз досадуя, что он настолько выше, как не тянись вверх, не старайся хоть чуточку больше казаться, а даже до плеча не дотянешься. Блоха мелкая и есть. Правда эта мысль быстро из головы моей улетучилась, и я вновь уже пристально оглядела непривычно одетого войда. Вместо рубашки и штанов, в которых на тренировке меня гонял, в первую очередь приметила накинутый на плечи мерцающий плащ, а затем на груди полупрозрачные плотно пригнанные друг к дружке звенья, похожие на ледяные, по типу кольчуги, но плотнее и мельче. Она была перехвачена в поясе широким ремнем и шла ниже бедер, почти касаясь голенищ высоких сапог.
  — Биться, что ли, будем? — ахнула, разглядев это облачение и от страха примерзши к месту.
  — С тобой? — приподнял бровь войд, окинув одним из своих говорящих взглядов. Ага, ему на одну ладонь меня посадить, а другой сверху прихлопнуть, больно надо для этого в кольчугу рядиться. — С тобой сегодня Эрхан со стаей займутся. — А после повернувшись к волку, — под твою ответственность.
   И огромный белоснежный волчара, словно в совершенстве понимая человеческую речь, поднялся, встряхнулся и прыгнул с крыльца, вмиг очутившись рядом с нами и вновь скаля на меня свою морду. Впрочем, к его ‘улыбкам’ я почти привыкла.
  — Как он? А ты куда? — ухватила войда за локоть, с трудом подавив желание выставить его между собой и довольным волком, больно радостно светились глаза Эрхана. Без Бренна где-то рядышком совсем не хотелось мне от стаи в лесу убегать.
  — Биться, — легко стряхнув мою ладонь, увернулся от перепуганной ученицы лорд. Опустив к земле руку, шевельнул пальцами, и на моих глазах из голубого льда начал сплетаться удивительный меч. Тогда я с изумлением оглядела широкий двор, увидав, как собираются здесь облаченные в похожие наряды князья и лучшие воины крепости. Сердце сдавило на миг.
  — С кем бороться?
  — С великанами ледяными, — спокойно и невозмутимо ответил войд. Так, словно сказал, что на прогулку с друзьями выбраться решил.
  — Что же, вот так и отправитесь?
  — Как так?
  — Ни обряда на удачу, ни оберегов на вас.
  — На удачу поцеловать можешь, чародейка.
  — Всех поцеловать?
  — С меня начни, я им после на словах передам.
  Опять шутит и смеется. Ему хоть к великанам, хоть в поле на урок — все одно. Нигде не дрогнет. У нас у всех, с меня начиная и заканчивая крепко обнимавшей мужа Белонегой, дрогнет, а у него нет.
  Насмешками своими разозлил не на шутку.
  — А вот с Сизара начну, ему нужнее. Он больше переживает. Пускай после вам и расскажет.
  Войд задумчиво глянул в сторону непривычно хмурого князя.
  — Нет, — качнул головой, — с него если начнешь, к концу битвы только закончите. Ладно, чародейка, ты уж решай, будешь мне удачи желать или нет?
  Взглянул, потешаясь, руки на груди сложенные и губы поджатые оценил, вздохнул вроде как грустно, — Нет, так нет.
  — А вот и да! Чтобы после не говорил, будто я вам удачи пожалела!
  Довел издевками своими!
  Как запрыгнула на ступеньку, потянула его за плечи вниз и в щеку быстро чмокнула.
  — На удачу, войд.
  В который уже раз на то расчет не сделала, что он тоже не лыком шит. Еще скорее, чем я отстраниться успела, за шею обхватил, с крыльца стянул, и, держа на весу, поцеловал уже в губы. Быстро, решительно, но раза в два нежнее, чем мой клевок в щеку. Я даже отвернуться не сообразила.
  — Это в благодарность. Спасибо, чародейка.
  И прямо на спину Эрхана ссадил, видимо чувствовал, что от изумления на ногах не устою. Я вцепилась безотчетно в густую шерсть, а войд хлопнул ладонью по покатому боку, — вези.
  Оглянувшись у самых ворот, увидела, как шагают они вместе в мерцающую белую пелену, по центру двора, а после разом исчезают.

Глава 10.

  Горестный вой разорвал тихое снежное утро. Сверкающий иней, укрывший каждую веточку, удивленно моргнул, блеснув холодными белыми огоньками, а волшебную тишину разбил веселый смех. Он разом наполнил картину идеальной холодной красоты так не достававшим ей теплом, зазвенел кристалликами льда и отразился от укутавшего подножия высоких деревьев снежного покрывала.
  — Эрхан, а Эрхан? Не достанешь? Неужто не достанешь?
  Я качнула ногой, дразня печального снежного волка. Его выразительная морда была исполнена такой скорби, что не изучи я наглого предводителя стаи столь хорошо, действительно бы пожалела и решилась слезть. Сейчас же и не подумала поддаться искушению и вновь радостно заболтала ногой.
  Честно говоря, на дерево именно стая меня загнала. Увлеклись они без войда, даже про то, чтобы с трудом переводящей дух чародейке минутку дать в себя прийти, позабыли. Развлекались уж развлекались, точно кошачья ватага, изловившая единственную мышку.
  В последнем забеге, признаться, самой с трудом вспоминалось, как приметила впереди раскидистое дерево со снежными лапами едва не до земли и кинулась к нему, уже чуя, что точно покажется из-за толстого ствола белая морда, но не желая вновь сворачивать и бросаться в сторону. А нежелание было столь сильно, что когда ухватилась в прыжке руками за одну из веток, ногой оттолкнулась от той самой морды, в удивлении позабывшей даже обнажить свои острые зубищи, и взлетела еще выше. Вскарабкалась на самую дальнюю, но надежную ветку, и прильнула к стволу, глядя как внизу собирается озадаченная стая. Я и сама подобной прыти от себя не ожидала, однако чувствовала уже, тело стало иным, более гибким, более послушным, такие трюки проделывать научилось, что само поражалось, когда выпадала минутка подумать.
  Вот и сейчас, сообразив, что сумела предвидеть не только, где затаится волк, но и использовать это к своей пользе, молча себе удивилась. Бывает же! А прежде думалось, никогда не наступит тот момент, чтобы смогла от стаи уйти.
  — Эрханчик, Эрханушка, ну прыгни, прыгни повыше, — волк снова горестно взвыл. Ему, бедному, было меня отсюда не снять, хоть он и старался.
  Сперва он на задние лапы поднялся, а передними в ствол уперся, и ощутимо качнулось дерево. Я пискнула и вцепилась в него со всех сил, но корни намного крепче волчьего веса оказались, устояло мое спасение, а волк начал прыгать вокруг, точно заяц, чем очень меня насмешил.
  — Хорошо, что ты не войд, — сказала грустному снежному зверю, — он бы мигом меня спустил, а так я даже подремать на веточке могу, вполне широкая, сгодится вместо постели.
  Эрхан зарычал, а после вытянулся во весь свой немалый рост и опустил морду на лапы. Стая последовала его примеру, окружив мое убежище со всех сторон.
  — Плохой трюк, — немедленно заявила я вожаку, — я тут еще долго продержаться смогу, а Бренн если вернется и увидит, что все это время ты мне дал на дереве отдыхать, точно не похвалит.
  Волк насторожился, будто действительно понимал мою речь.
  — Ага, не хочешь, чтобы от мага попало? Я, признаться, тоже. Ну давай мир заключим? Я послушно спущусь, а вы больше гонять не будете? Время тренировки уже прошло, сам знаешь.
  Эрхан коротко рыкнул, отчего его стая вновь поднялась на лапы, встряхнулась и потрусила в лес. Под деревом остался только вожак.
  — Значит, договорились? И отлично. Я ничегошеньки Бренну не скажу, ни полсловечка. Ему сейчас недосуг наблюдать, уж явно делами поважнее занят.
  Аккуратно выбирая место, куда поставить ногу, и цепляясь за ветви, я принялась спускаться.
  — Эрхан, а ты великанов видел? Говорят, они ужасные, а еще ростом выше трех человеческих. Но маги, пожалуй, справятся. Ведь не впервой?
  Волк конечно промолчал, не желая развеивать моих опасений хотя бы легким фырканьем, уж я по нему бы догадалась, что для снежных воинов великаны сущая мелочь. И почему не додумалась раньше подробно разузнать, в каких схватках погибали обитатели крепости, как муж той же соседки Северины. Говорила себе, в этот раз точно бояться нечего, но все же сжималось внутри. Хотя с чего? Ну кто я им? Ведь временно здесь, пока силой владеть обучаюсь. Неужели умудрилась привязаться? А иначе с чего всю тренировку мысль не отпускала, как они там? Но привыкнуть к обитателям крепости за совсем короткий срок? Ведь чудилось, минуло немного времени, однако сегодняшний урок показал, что тело немало выучить успело, а такое быстро не дается. Неужто войд со временем поворожил?
  — Аррр! — Эрхан рыкнул столь грозно, что я, почти уже спустившись, не удержалась и разжала пальцы. Сорвалась прямо в сугроб, вновь набрав себе за пазуху снега, а вожак повернулся мохнатым волчьим задом и сел.
  Оскорбленное волчье самолюбие я долго и безуспешно умасливала. Даже предприняла попытку погладить, напоролась на грозное рычание и от греха подальше поскорее отдернула руку. Кроме Бренна Эрхан никому не позволял себя касаться. В итоге до крепости добиралась на своих двоих, а, протиснувшись в ворота, ощутила что после долгого подъема в гору сквозь рыхлый снег (ничья магия ведь меня на нем не держала), ощутимо подрагивали ноги. Пройдя весь двор, присела на крыльцо и решила, что пока маги не вернутся, с места не сдвинусь.
  
  — Ну что сидишь? К крыльцу еще не примерзла? Там на кухне дел невпроворот, вернутся мужчины, все сметут подчистую. Они после таких вылазок уж больно голодными приходят, сил немеряно тратят.
  Хмурая Белонега взяла дров из поленницы и вновь направилась в избу. Я скользнула в дверь следом, даже стыдно стало, что прохлаждаюсь, пока они здесь все умаялись от стола к печке порхать. Ноги ведь мои почти не дрожали.
  Нега вручила нож и ногой подтолкнула табурет, на котором я и устроилась, принявшись чистить овощи. Стоять при подрагивающих коленях все же непросто.
  В крепости, как и говорил Сизар, все и всегда были при деле, но я обычно иную работу на себя брала: постирать, заштопать, починить, а на кухню не больно рвалась. Просто здесь за работой многие собирались, а со мной, кроме Неги, не шибко рвались общаться. У них всегда разговоры, да шутки, да смех, а я себя лишней ощущала. Пышнотелая красавица объясняла, что я сама виновата, и если буду дальше чураться, то так и не подружусь ни с кем.
  — Они бы и хотели поближе тебя рассмотреть, ты ж сама не даешься.
  — Я не большая мастерица по девичьи посиделкам, — отвечала тогда ей.
  — Тоже мне трудность великую нашла, не все из нас ревниво на тебя смотрят.
  — Не все, но многие?
  — Замужних из нас половина, чего ради будем к войду ревновать? а на остальных плюнь, им просто в диковинку, что он ученицей тебя взял, — про ночь она как всегда промолчала, — им невдомек, чего ради с тобой возиться. А я с мужем согласна, дар хоронить нельзя, его взрастить следует и научиться правильно применять.
  Не раз подобные разговоры она со мной вела, но как-то уговоры уговорами, а мало приятного сидеть под недовольными взглядами. Сегодня же Нега вовсе не церемонилась. Видела я, нервничает наша красавица, то и дело застывает и словно прислушивается, а не вернулись ли маги. Остальные замужние тоже с виду напоминали ниточки, натянутые на ткацком станке, а прочие магини снежные и просто в крепость по разным причинам принятые свободней себя вели и болтали веселей.
  Нега еще не о каждой мне рассказала, когда и кем спасена была, по какой причине в крепости осталась и на какой срок, руки лишние в таком хозяйстве всегда требовались, но судьбу свою не каждая здесь устроить могла. Я же прежде только о Северине пыталась выведать. Белонега под большим секретом поведала, что у той не осталось родни, а сама она едва не дошла до последней черты, почти решилась собой торговать, но в отчаянии, едва увидев первого своего клиента, отважилась на магический договор. Что Сердце Стужи с нее спросил, Северина никому не рассказывала, а от Бренна и подавно было не вызнать, однако осталась девушка в крепости по собственной воле. Нега еще добавляла, что угораздило же красивую и к магии снежной устойчивую деву не в того влюбиться.
  — Давно бы была пристроена, — ворчала она, — вот как только ее взгляд от Бренна отлипнет, так и научится других замечать.
  Но Северины я меньше смущалась, чем той же Игны. Оставшись в крепости после гибели мужа, снежная чародейка нового себе пока не присмотрела, а кто ей был по нраву даже Нега сказать не могла. Однако я черноволосой синеглазке не нравилась. Я точно знала, такие вещи просто нюхом чуяла.
  Сама Игна на кухне тоже нечасто появлялась, у нее дела были как раз такие, какие магине положены. Работу она для себя колдовскую выбирала, а спрос был всегда: где что растопить или напротив в лед заковать, где путь очистить, а в ином месте преграду поставить. На всяких снежных созданий она не охотилась, это к иной категории следовало относиться, к той, которую так и называли — охотниками.
  Меня больше смущало всегда то, что взгляд магини на себе ощущала всегда, как тяжелую руку, в спину ли она глядела, либо даже просто рядом проходила, обернувшись мимоходом. Таких молчаливых, будь моя воля, за версту бы объезжала, потому как непонятно никогда, что у них на уме.
  Сегодня синеглазка тоже у плиты толклась и, признаться, хорошо спорилось дело у нее в руках, я даже разок залюбовалась, как красиво взбивается тесто с помощью магии. Чуть заметное движение воздуха, парочка осевших на мягком боку снежинок, а оно само приминается, переворачивается, снова взбивается. И вот Игна свою силу хорошо контролировала, поскольку тесто у нее в ледяной шарик не смерзалось и даже не твердело. Это ж надо уметь! Я даже вздохнула самую малость завистливо, а в этот миг дверь кухни с таким громким стуком распахнулась, что почти все вздрогнули.
  — Вернулись! — влетел внутрь мой давешний знакомый, — одолели великанов!
  Все посыпались тут же за порог. Ученик Сизара первым обратно вылетел, за ним Белонега кинулась, ну а я в последних рядах.
  Над головами тех, кто не бросился в первую очередь к мужьям, выглядывала я в первую очередь знакомые лица. Вон копна платиновых кудрей, с которых свалился ледяной шлем. Слиплись они, но, слава богам, не от крови. А вон и сизоволосая голова, склонилась точно под тяжестью, а сам Севрен сидел прямо на снегу, упершись локтем в колено. Неги же муж не сидел, лежал на снегу, и вот там, под смятой с одного бока кольчугой кровь запеклась. Белонега, бледная как полотно, бросилась к мужу. Он же сам приподнялся ей навстречу, протянул руку, улыбнуться хотел. Я слышала, как она крикнула: ‘Лежи!’. А после к ним уже мальчишки подскочили с носилками, поставили рядом на снег, а двое других воинов на них пострадавшего переложили и понесли в ту часть крепости, где у нас завсегда могли помощь оказать.
  — А Бренн где? — это Северина спросила, остановившись рядом с обоими князьями, к которым я тоже рискнула приблизиться.
  — Там, — повел плечом Севрен и поморщился, — остался, как он говорит: ‘Прибрать после побоища’.
  Игна, которая резво протиснулась в самую гущу, обернулась к крыльцу и крикнула: ‘Лавки готовьте’. Несколько девушек сразу скрылось в доме, одна я не поняла, для чего готовить. К пиру там столы накрывать, а не лавки. Когда же потянулись герои наши в женскую избу, я тоже следом пошла. В удивлении наблюдала, как на укрытых толстыми покрывалами лавках вытягиваются скинувшие верхние одежды и оставшиеся в одних портах маги, а к каждому подходит девчонка и начинает разминать.
  — После сильного колдовства, особенно боевого, — увидев мое лицо, пояснил зашедший в дверь Севрен, — мышцы колом встают, затвердевают, почти как у тебя после первого урока. А когда разомнут, сразу легче становится.
  И он упал на ближнюю лавку, а к нему подскочила Северина. Со знанием дела уперлась коленями в поясницу, положила ладони на плечи и стала мять. Игна Сизаром занялась. И выходило у обеих очень хорошо и ладно, точно успели за все время в крепости натренироваться. Но самое удивительное, что по телам магов змеились белые рисунки, такие под утро на окне мороз рисует, белые и ломкие. Они сейчас хрустели и разламывались под кожей мужчин, смятые девичьими ладонями. Подобно тому, как смахиваешь наросший на веточке иней или наступаешь на белую корочку, покрывшую мелкую лужу, разрушая тонкий слой ногой.
  Я сперва поглядела, поглядела, потом ощутила себя неловко, вроде как одна без дела стою, а к иному пока и приступить рано. Не умею еще так разминать, тут сноровка нужна. На кухне уже было почти все готово, на столы накрывать еще не просили. Сперва бы воинам нашим в себя прийти, а после уже пировать.
  Протиснувшись бочком мимо лавок в широком зале, я по коридору рядом с кухней прошла в свою комнату. Подумала, нужна ли помощь Неге, но решила, что лучше не мешаться под ногами. И после заметила аккуратно свернутое на кровати белое платье.
  Я же его вернуть хотела, да позабыла совсем. Собиралась Белонеге вручить, чтобы она Бренну отнесла, но теперь не с руки было ее отвлекать. Я подхватила сверток и решилась сама, пока войда нет, быстренько оставить в его комнате. Даже не знаю, почему Сизару и Севрену я спокойно плащ с сапожками вернула, а вот перед Сердцем Стужи смущалась. Зато сейчас момент был самым подходящим.
  
  Быстро добравшись до отдельно стоявшего дома, я сперва все же стукнула в дверь, а после ее отворила. Глянула внутрь — пусто. Тогда скоро вошла, стянула у двери сапоги, чтобы не оставить в чистой комнате мокрых следов, и поспешила к сундуку. Аккуратно положила платье на крышку и повернулась, чтобы обратно к двери идти, как замерцал воздух и шагнул на середину комнаты маг. Я замерла, где в тот момент стояла, а он выдохнул, рванул рукой с плеча плащ, увидел меня, приостановился на миг, но вроде даже не удивился: ‘Встречаешь?’, — с привычной своей насмешкой спросил, в то время как я придирчиво оглядывала, не смят ли где доспех, не видна ли на белом яркая красная кровь.
  — Что? — занятая пристальным осмотром не смогла сходу сообразить, о чем спросил и как ответить.
  — Испереживалась, чародейка? — хмыкнул.
  — И вовсе я не… — да ну его, отнекиваться, — переживала, конечно! За вас за всех. А сюда зашла платье вернуть, спасибо.
  Он даже не ответил, равнодушно пожал плечами и стал стягивать кольчугу. Чего ради я на месте осталась стоять, растерявшись, сама не ведаю, но за кольчугой последовала стеганая куртка, а после… после глазом моргнуть не успела, остался войд в таких же штанах, что и остальные маги, которые в женском доме по лавкам лежали.
  — Ой, — выдохнула, сообразив, что весь процесс раздевания стояла и наблюдала бесстыдно за мужчиной, а ему до меня дела было не больше, чем до остальных предметов в этой комнате. Выглядел войд уставшим, но однако вдруг возник из ниоткуда в его руке ледяной меч и со свистом рассек воздух.
  Признаться, я в первый момент подумала, что Бренн сейчас на лавку упадет и скажет: ‘Что без дела стоишь, разминай, чародейка’. А он вовсе ничего не сказал и никуда не упал, вместо того начал с мечом разминаться. Мне бы следовало пойти, конечно, к двери, и я даже пошла. Видно ведь, не до меня ему сейчас. Хорошо, хоть вспомнила еще, что не мешало бы прежде снова обуться, а то во дворе без сапог холодно, но как всегда в такие моменты растерянности вопрос неудачный с губ сорвался:
  — Что на лавку не падаешь? Не попросишь кого тебе после боя плечи размять?
  Войд, у которого об усталости лишь тот вздох первый свидетельствовал, да нежелание лишнее слово сказать, тренировку прервал, упер меч в пол, на рукоять облокотился и посмотрел на меня вновь.
  — Можно и на лавку. Разницы, как мышцы после боя разминать, особой нет.
  И почему в его устах любая фраза звучала двояко? В интонации здесь дело или в выражении глаз? Ведь только с ним я краснела вечно, словно девчонка, и начинала тут же выход искать, чтобы сбежать потихоньку. Вот и сейчас стала снова пятиться к двери, пока он насмешливо наблюдал, а сама в душе ругалась. Сколько можно себя так глупо вести? Будто зазорно ему помощь предложить. Северина вон с радостью и без лишних разговоров бы плечи размяла, просто не знает еще, что вернулся, а он вечно никого не попросит ни о чем.
  Пока таким образом себя же отчитывала, сообразила, что на плечи уставилась, грудь вниманием не обошла, да и все, взору открытое, уже оглядела. Ладно бы мимолетно и украдкой полюбовалась на тугие связки мышц, на то, как пляшет в руках вновь взлетевший в воздух меч, и на все, что в идеально тренированном теле красиво, но я принялась разглядывать со всем вниманием. Позабыв про сапоги, в которые следовало обуться, стала еще и белые узоры изучать. Как проходят они, мерцая, под гладкой кожей, как исчерчивают крепкие мускулы, взбираясь по ним точно в гору, сбегая с другой стороны. А еще дернуло меня сменить направление, ведь почти дошла до двери.
  Не возьмусь теперь подобрать подходящие слова, чтобы отругать и себя и собственную силу, так неудачно выбравшую момент, чтобы взметнуться и вновь завладеть моим разумом, направить заколовшие огнем пальцы к золотистой коже, покрытой белоснежной сетью. Как всегда кошмарный дар проснулся именно в присутствии войда, а до того напрочь проигнорировал целый десяток красивых снежных магов с похожими рисунками.
  Меня вперед потянуло необоримо. И кто бы встряхнул да объяснил в тот момент, что плохая идея давать выход магии именно сейчас. Вот заяви сторонний наблюдатель, мол: «Разум потеряла, чародейка, очнись!» — я бы в себя пришла. Но не было никого кроме меня и войда, а он молчал и зачем-то позволял моим рукам проводить вдоль белых линий. А снежные завитки таяли и трескались без всяких нажатий и давления.
  Сперва я, помнится, вела осторожно кончиком указательного пальца, ощущая в нем покалывание и жар, позволяя тому перебраться под кожу и растворить застывший снежный узор. А затем и вовсе накрыла мужские плечи ладонями, проводя по бугристым мышцам, спускаясь к груди.
  О том, что Он стоит и не двигается и даже не вздохнет лишнего раза, я сообразила к моменту, когда большая часть рисунков истаяла, а руки уже спустились к рельефному и твердому, точно у статуи воина, животу. Вот тут меня, наконец, встряхнуло, так что я ладони быстро отдернула. Просто когда виска вдруг касается дыхание ледяного лорда и оно горячее и обжигает не хуже моего чародейского жара, тогда и додумаешься сообразить, что не статую гладишь.
  Самое время теперь отступить, и к двери, к двери, сапоги по дороге захватить да выскочить туда, на снег. Ступни, поди, не отморожу.
  Рванулась. Ага. Куда там! Раньше надо было, да не бежать. Это ж как от Эрхана шарахаться, сразу волчий инстинкт просыпается. А тут, тут, наверное, иной инстинкт, тот, который жаром спровоцированный.
  На руку я налетела. Прежде на нее тоже падала, но она сразу отпускала, вокруг талии железным обручем не сжималась. И пальцы так крепко в волосах на затылке не запутывались. Первый раз, когда он меня целовал, иначе было. В оплату. Там маг чутко реагировал, тогда, помню, отстранился, когда я лишь покачнулась нечаянно. Остальные два раза тоже считать ли? Сначала огонь забрал, чтобы меня не мучил, второй раз в насмешку поцеловал, быстро и вскользь. А сейчас… сейчас словно гроза надвигалась, а я в ней деревце, неверно цеплявшееся тонкими корешками даже не за скалу, за мягкую рыхлую землю.
  Страшно! Страшно и… и не знаю, как остальное описать, но мысль в голове — догладилась.
  Таких неумех-чародеек не то, что обучать, на пушечный выстрел к магам снежным подпускать не следует. Им наш огонь… а впрочем, я про кусок пирога уж говорила.
  Налетел. Снес слабое деревце темный снежный вихрь. Смялась под жесткими пальцами ткань тренировочной рубахи, слишком тонкой, намного тоньше плотного полушубка, тоже оставленного у двери. Босые ноги уже не касались холодного пола всей ступней, на кончиках пальцев балансировала, словно в последней попытке удержаться на тверди.
  Даже не помню, что пыталась шептать то ли в мольбе, то ли в просьбе какой. Бессмысленной, ненужной. Пока не закрыл мои губы, не запечатал своими, не заставил надолго замолчать. И стыдно, и жарко о таком вспоминать, держать в памяти, перед глазами яркие картины тех самых губ то твердых, настойчивых, не слушающих моих непонятных бессвязных слов, то нежных, ласковых, слишком чутких, от которых как в лихорадке дрожала, от которых жар то вновь взметался внутри, то утекал из тела. Я сбилась на четвертой, когда пыталась считать расстегнутые его пальцами застежки тренировочной рубахи. Старалась хоть так удержаться здесь, в светлой комнате, а не нырнуть во влекущую и пугающую тьму.
  А как я решилась ответить, вовсе не знаю. Но у меня напрочь пропал из памяти купец и его грубые нежеланные ласки. Я все-таки нырнула туда, куда влекло, куда уволок беспощадный непосильный для меня снежный вихрь. И в нем смешались прикосновения, поглаживания рук, касания губ. Качала в надежных крепких руках нежная холодная сила, чужая, но оттого притягивающая. Она искушала манила меня, а моя слишком жаркая, слишком чувственная отзывалась охотно.
  И когда руки на лавку бережно уложили, а лопатки коснулись твердой постели, я помнила только, что тоже хочу касаться в ответ. Просто потому что… не смогу никогда объяснить. Требовала так она, моя взбунтовавшаяся непокорная сила, помрачившая разум. Она требовала, я подчинялась, и последний морозный завиток растаял уже от моего неровного прерывистого дыхания. И если бы только сумела сейчас взглянуть на себя со стороны, не поверила бы, что могу вот так податливо тянуться вслед за коснувшейся обнаженного живота рукой, могу выгибаться навстречу, открываясь откровенному поцелую, накрывшему, согревшему грудь мужскими жесткими губами. В талии, резко щелкнув, перестал давить широкий пояс. И захолодило бедра, а после вдруг согрело таким жаром, таким томлением, какого никогда в жизни не ощущала.
   И помню момент, когда его ладони накрыли мои, завели над головой, прижав крепко к лавке, помню, как покорно приняла тяжесть его тела, не испугавшись даже того, что оно слишком велико для меня, что я целиком укрываюсь под ним, сплетенным из одних жил и мускулов. Не забуду, как согнула колени, скрестив ноги в лодыжках на мужской пояснице, и взгляд прозрачных глаз, прямой, смотрящий в самую душу. Он видел мой огонь и видел что-то еще, и чувствовал не только жар, но и плескавшую щедро силу. Откуда ему было дано понимать причину, постигать мои истинные мысли и чувства? Почему он все знал и в этот миг почувствовал, что я растеряна, смущена и полностью подвластна взбунтовавшемуся огню? Зачем он это понял и почему подался вдруг назад?
  Неужели отпустит?
  Краткий момент свободы и оказалось, что я, полуобнаженная, потому что рубашка расстегнута, но все еще держится на плечах, сижу поверх него, упершись ладонями в мужскую грудь, а он завел свои руки за голову и закрыл глаза. Кожа под пальцами гладкая без снежных рисунков, но с росчерками давно заживших шрамов, ходит под ладонями неровно, точно также, как моя, а зубы сжаты столь крепко, что слишком резко очертились скулы.
  Он дает мне выбор. Я как-то сразу это уяснила, несмотря на туман в голове и жар в крови. Что-то он увидел в моих глазах, что позволило вдруг замереть и перевернуть меня, устроив сверху, разрешив отдышаться и перевести дух после таких невероятных поцелуев. Он дал мне выбрать податься ли сейчас чуть вверх и вперед, придвигаясь вплотную, впуская в себя иную силу, чужую страсть или отклониться назад.
  А я медлила. Смотрела на него, касалась ладонями груди, дышала хрипло и рвано, ловила такой же ритм его дыхания и медлила, потому что… Не знаю! Ничего не знаю и не умею объяснить.
  Помню, закрыла пылавшее лицо ладонями и спрятала у него на груди. Если бы еще могла смело заявить себе, что не хотела, тогда достало бы сил вновь посмотреть прямо в глаза, как он это сделал.
  Широкая ладонь прошлась по спине, теперь уже ровно, не в ласке, но успокаивая. А я пробормотала все также бессвязно: ‘Это все сила, она…’
  Замолчала, затихла, затаилась.
  — Это не сила, но когда сможешь понять, тогда и приходи растапливать чужой лед, чародейка.
  Хоть бы раз Вессой назвал.
  А пусть бы лучше и не называл, раз дурнею в его присутствии, раз спокойно даже последствия снежной силы убрать не могу. Готова или нет, хотела или нет, почему он не мог решить, зачем нужно, чтобы я сама в этот пугающий снежный вихрь шагнула? Такой страх перед собой преодолеть почти невозможно, а он… Он отпускает, всегда отпускает. Ну и бездна пламени с ним или как там Сизар говорит? Пусть этот проклятый огонь, ледяной и огненный, что сжигает — обоих сжигает! — на тренировки идет. Глядишь, благодаря ему еще быстрее всему научусь.
  Он снова меня понял без слов и сел, а я опять увидела нас со стороны. Что мои ноги поверх его бедер, упираются коленями в лавку, а на нем и вовсе нет одежды. Потому, наверное, и запахнула на груди рубашку, крепко вцепившись пальцами в ворот и глядя, как изгибает красивые желанные губы привычная усмешка.
  — Надо замок на дверь повесить.
  — Ч-что? — теперь совсем все вернулось на круги своя, включая и мою непонятливость.
  — Ходят сюда, как к себе домой, а мне потом разбирайся.
  И вдруг протянул руку, убрал от лица прилипшую кудрявую прядь, то ли смягчая, то ли, напротив, подчеркивая теплым жестом горечь жесткой насмешки. Всей ладонью зацепил и за ухо заправил. А я с трудом удержалась, чтобы не повернуть головы, склонив немного набок, и ощутить, как касаются щеки сбитые в бою костяшки пальцев.
  — Еще так посидим или в комнату проводить?
  — В комнату, — выдавила негромко, почти шепотом.
  И ведь другая на моем месте после такого вела бы себя иначе, но я не другая, я всегда сама по себе и отдельно от всех. Додумалась же до просьбы:
  — Снять можешь?
  И он бы собой не был, кабы вот так сразу и молча подобную просьбу исполнил.
  — Не спустишься? Высоко?
  — Зацепиться боюсь.
  А еще я боялась глаза вниз опускать. Как только схлынуло немного, так и пришло понимание — где, на ком и как.
  — Испытываешь ты мое терпение, чародейка. Ледяной ведь не железный.
  Да разницу я и сама прочувствовала, потому и не смотрела выше подбородка, чтобы не на губы, не в глаза, но и не на грудь или же… Не дай боги ниже взором скользнуть!
  Он подхватывать меня за талию и ссаживать на пол не стал. Ничего не сказал боле, а вновь завел руки за голову и откинулся назад, на лавку. Светлые прозрачные глаза закрыло от меня снежной дымкой, и колени вдруг погрузились в зыбкое дерево. Я провалилась всем телом в мягкий туман, а вынырнула уже в ином месте — у себя в комнате и на собственной кровати. На груди по-прежнему рубашку судорожно сжимала, посреди спальни груда вещей вместе с полушубком, штанами и сапогами лежала. И, собственно, все. Никого и ничего больше, чем хозяйкой этой самой комнаты разрешено.
  Вот тогда я разревелась, просто так, безо всякой причины. Хотя нет, веская причина была, потому что если боги мозгов от рождения не дали, а ты уж в девицу превратилась и дурой осталась, то это на всю жизнь.
  Уткнулась лицом в подушку, реву дурным голосом, корю себя за трусость. Для меня весь снежный мир на ладошке лежал, пусть непонятный и загадочный, но я могла к нему прикоснуться, попасть в центр того, что укрыто за белым бураном, за вьюжными полями, за тем, через что так долго и непросто пробираться. А еще упустила шанс ледяную тайну изведать. Изведать, попробовать, ощутить.
  Испугалась.
  Урывками и обрывками фраз, искаженными картинами покрасневшего в гневе лица, презрительно и гневно сжатых губ, ошеломленных взглядов родных и незнакомых людей разметались неясными клочьями воспоминания о другом — о купце.
  Зачем войд дал мне время? К чему прервал поцелуи, если они не позволяли задуматься, не давали прийти в себя. Сломила меня вовсе не боязнь Бренну отдаться, быть сметенной и смятой снежной грозой, а страх того, что вихрь подхватит, скрутит, а после выбросит… Как тот купец, что меня наутро увидел. Не оправдала ожиданий, не оказалась такой, какая любому мужчине по нраву придется. Я всегда другой была, сама по себе и отдельно от всех.
  
  Я бы на шумный и веселый пир не пошла. Да я бы никуда не пошла, но Белонега из комнаты силком вытащила. Благо к тому моменту я уже проревелась и одеться успела. Слышала, завозились снаружи, зашумели, но упорно продолжала на лавке сидеть, пока красавица в спальню не заглянула. Глаза у нее тоже покрасневшими были, но лицо уже не такое бледное, как в момент возвращения воинов.
  — Адан в порядке? — подскочила я на ноги.
  — Да, лучше уже, намного. Порывался на пир идти, но я ему запретила. Куда с повязками-то? Лежать на лавке и не шевелиться лишний раз, тогда быстрее срастется. А ты что здесь до сих пор и почему платье не надела?
  — Выдумаешь тоже! Мне и наряжаться?
  — Это ты, Весса, горазда на выдумки. У всей крепости праздник, а она тут сидит. Живо наряжайся! Где красота та белоснежная, в которой ты на солнечную принцессу похожа?
  Я хмыкнула ее шутке.
  — Почему на солнечную?
  — Не на ледяную же! Ты огонек, потому даже в белом светишься иначе. И ведь красивая девка, а все мыслит себя заморышем каким. Не замечала, что ли, как вослед тебе мужи глядят? А Сизар вон и вовсе увивается, в кои-то веки не знает на какой кобыле к тебе подъехать.
  Умела наша красавица разговор поставить. Я уж вовсю смеялась ее речам, тут же представив себе Сизара верхом на кобыле. Причем в моих мыслях она оказалась отчего-то пегой и с куцым хвостом.
  — Им огонь подавай, — отсмеялась наконец.
  — Огонь не огонь, а платье надевай.
  Вот тут я снова растерялась и притихла, невольно опустив глаза в дощатый пол.
  — Ты чего это? — мигом среагировала на мое смущение Белонега.
  Хорошо, что она не видела, как мои щеки запылали. Глаза, небось, тоже разгорелись, а по телу снова волна жара прошла.
  — Я его войду вернула, — совсем тихо пробормотала, боясь, как бы не выдать чего лишнего собственным смятением.
  — Что? Подарок и обратно отнесла?
  — Так я все вернула, — сделала попытку вновь отвлечься на разговор. — И Сизару, и Севрену их вещи тоже отдала. А себе купила замену, не переживай.
  Глядя на устилавшие пол доски, я лишь по недовольному хмыканью угадала, что Белонега сейчас качает головой и пожимает плечами.
  — Чудачка, вот ты кто. Но показывай, что там купила.
  Я поднялась и, радуясь, что смущение больше не сжигает так явно и перестало опалять кожу, прошла к сундуку и откинула крышку.
  — Одежду теплую верхнюю, полушубку на замену, сапожки, еще костюм удобный для уроков, — тут я закашлялась, поскольку оказалось, что он не только для уроков удобный, но и снимается гораздо проще платья, всего-то несколько застежек на рубашке, пара завязок на рукавах, да пояс на штанах. У войда с костюмом быстро дело сладилось. — А платье, — немного осипшим голосом попыталась продолжить, — только одно.
  Белонега вытащила из сундука синий шерстяной наряд длиной по щиколотку и придирчиво оглядела.
  Я принялась рассматривать вместе с ней. Тогда у лоточника именно оно мне приглянулось, хотя хозяин пытался всучить товар подороже. Он хорошо разглядел мое белое платье, профессионально прикинул стоимость и сразу же начал показывать ткани, которые по его словам, лишь немногим уступали такой чудесной и редкой материи. Но к чему мне всякие шелка, бархаты и прочие изыски? В шерстяном теплее и не слишком жаль его, если вдруг испортить ненароком.
  — Надевай, — встряхнула наряд Белонега, а после помогла натянуть через голову, затянула шнуровку по бокам, подвязала красиво ленточки на рукавах и на вороте. Придирчиво оглядела меня и сказала: ‘Погоди, сейчас кое-что принесу’.
  Быстро вернувшись, она показала мне красивый широкий пояс, сплетенный из коричневых кожаных полос с застежкой в виде диковинного цветка, покрытого синей эмалью. Живо застегнув его на моей талии, Нега довольно оценила результат.
  — Ну вот, теперь в самый раз, прям по фигуре село.
  В зеркале и правда отражалась ладная картинка: мягкая ткань стекала по телу ровно без складочек, шнуровка утянула где надо, оттого и грудь, и бедра обрисовались красиво, ну а талию пояс подчеркнул, и казалось, будто она еще тоньше, чем в самом деле.
  — Ну и взъерошенная же ты, — высказалась Нега, пока я новым нарядом любовалась, — с тренировки так и не прибрала косы свои. А заколка где?
  Ледяное чудо обнаружилось на полу. Это я, когда подхватывала одежду, случайно оттолкнула подарок почти в угол комнаты. Но в той растрепанности чувств, совершенно не услышала хрустального звона отскочившей заколки. А сейчас, позволяя Неге безжалостно раздирать кудри щеткой, опять покраснела. Вовсе не на тренировке они так смешались, а спутались под пальцами войда. Я тут же закрыла глаза, пытаясь отогнать видение того, как его губы касаются золотистых завитков, но не вышло. В груди становилось тесно и лиф платья вдруг показался тугим. Боги, как же я выйду в общий зал и как устроюсь за столом, где он во главе будет сидеть?
  
  — Бренн! Ты там? Идем уж! — Севрен, единожды стукнув, толкнул дверь и застал непривычную картину. В бревенчатом доме плавал снежный туман, холодный, кусачий, укрывая все пространство до середины стены — словно в молочной реке бродишь. По бревнам изморозь, до потолка оплела, окна насквозь заледенели, как и остальные предметы в комнате. Только хозяин стоял себе спокойно в центре, обнаженный по пояс, и разминался с ледяным мечом.
  — Тьма огненная! Выброс силы, войд? С чего это? — Севрен немного отступил, не решаясь пересекать порога, на который натекал волнами опасный туман.
  — Да так, — Бренн опустил меч и махнул рукой, развеивая плотную пелену и позволяя князю войти, — возвращаюсь после битвы, кровь бурлит, голову пелена яростная застилает, по венам хмель опасности вперемешку с эйфорией победы прокатывается, а здесь чародеечка встречает. Ласковая, нежная, к магии моей устойчивая. Теплом согрела, все мысли о сражении из головы выветрила, а стоило эту голову потерять, как насмерть перепугалась и начала домой проситься.
  — Ха, — хмыкнул Севрен, — шутишь, Бренн, а если по правде? Опять из князей кто-то такое учинил, отчего броня ледяного всплеска не удержала? Или, может, со Стужей что?
  — Может, со Стужей, — согласился лорд, после чего растворил, наконец, свой меч и к сундуку подошел. — Позвала, богиня. Настойчиво велела явиться. Обещал прибыть, как разомнусь после схватки.
  — Ты явно не сильно торопился, — съехидничал Севрен, прикинув, сколько времени прошло после схватки, — к пиру уже столы накрыли.
  Да, любой из избранников, получив наказ богини, стремился явиться пред ее очи незамедлительно, и только возлюбленный фаворит мог позволить себе медлить с визитом. Может, потому она его и любила? За своенравие? За силу? За то, что вынужденный подчиняться, он тем не менее ни во что не ставил все эти почести. ‘Ха! — снова хмыкнул про себя мужчина, — и он еще говорит, будто голову потерять способен. Это также вероятно, как и желание снять напряжение битвы с чародейкой’. Кто другой и поверил бы, но не те, кто ближе всех к войду стоял. Пожалуй, лишь двое князей да пока еще живой враг знали истинное отношение Бренна к чародеям. ‘И как только он с Вессы ночь стребовать решил, не иначе напугать хотел и от крепости отвадить’.
  Войд в это время откинул крышку сундука и достал расшитые серебром и синими сверкающими камнями одежды, лазурный, украшенный искусной вышивкой жилет, и белоснежную, в жемчужных рисунках рубашку. Встряхнул, освобождая из ледяного плена, бросил небрежно все богатое убранство поверх тяжелого мехового плаща, а сверху добавил алмазный венец, так умело сотворенный из множества камней, что казался литым.
  — Эх, — не удержался от вздоха Севрен, — праздник и без войда.
  Он поднял венец, поднес к глазам, разглядывая, как ярко сверкают прозрачные, точно слеза, камни.
  — Приспичит же ей так не вовремя, а рано не отпустит, — загрустил он, глядя, как Бренн вдевает в золотые петли сверкающие пуговицы. — Бренн, ты кожу на костяшках содрал.
  Войд глянул равнодушно на ссадины, подул, позволяя тем затянуться белой корочкой, и продолжил одеваться.
  — Без меня начинайте, смогу, так успею, а не успею, так вы себе в веселье не отказывайте.
  — Начнем, — вновь вздохнул князь и протянул лорду венец, наблюдая, как тот еще ярче засветился на мерцающих белоснежных волосах. В этих одеждах войда только те бы признали, кто имел честь видеться с ним каждый день. Менялся он неуловимо в богатом наряде, когда отбрасывал прочь простое свое обхождение вместе с обычной рубашкой и являл иной свой лик. Черты лица, хищные, рельефные, еще неумолимей и резче обозначались, а лазурь праздничных одежд оттеняла приглушенное свечение снежной магии в светлых глазах. Белый, точно бескрайние морозные просторы оттенок, подчеркивал и без того высокую и мощную фигуру ледяного лорда.
  — Ты перстень возьмешь? — не заметив на указательном пальце массивного украшения, спросил Севрен.
  — Подарок Стужи? — войд равнодушно осмотрелся, вспоминая, — едва не забыл.
  — Еще скажи потерял, — усмехнулся князь, представив, на что способны те, кто хоть однажды изведал поцелуй богини. Они за одну улыбку, за один благосклонный взгляд убить готовы, не то что лично от нее подарок получить. Все те, кто не смог освободиться, а потому приходил в крепость взглянуть на единственного мага, сумевшего добиться благосклонности Стужи. Отчаянно завидуя единственному фавориту, они являлись сюда бросить вызов и в поединке с ледяным лордом, пускай и последнем в их жизни, избавиться, наконец, от снедающей душу тоски. В крепости они потом и оставались, помогать, служить. А спустя недолгое время за честь почитали в любом бою заслонить войда собой.
  — Не потерял, где-то здесь он был, — войд сжал кулак, а тот окутался мерцающим покровом.
  — Искать лень, — усмехнулся князь, — силу позвал на поиски.
  Бренн раскрыл ладонь, являя взгляду тот самый сапфировый перстень с синим камнем в центре. Всмотришься в его темнеющую глубину и сердце стынет. Севрен бы притронуться к этому осколку вечных ледников не рискнул, а войд спокойно надел себе кольцо на палец.
  — Ты в другой раз, — решился он дать совет, — приходи в женский дом. Девы ученые теперь, больше не передерутся.
  — Меньше тоже? — насмешливо глянул лорд.
  — Они до нашего прихода жребий тянули, Альвине повезло, а ты вновь не явился.
  — А когда я в последний раз приходил?
  — Меч сменить на заботливые женские руки разве зазорно? Ведь намного приятнее, чем в одиночку ледышкой махать.
  — В женской заботе все приятнее, — хмыкнул войд.
  — И ручки, и ножки и губки, — тут же поддержал иной голос, а в дверь протиснулась голова довольного Сизара. — Бренн, и правда бы уже заглянул. А то вечно нам живым укором выступаешь, словно вместо лишней тренировки так и норовим в женский дом удрать. Будто мало мы теми мечами в бою машем. О, ты что это нарядился, никак к Стуже собрался?
  — На кого ему богиню менять, скажешь тоже, Сизар! — Севрен невесело усмехнулся. — Вот Стужа сейчас войду плечи и разомнет.
  — И то правда, это нам малым довольствоваться или век единственную разыскивать, а ему дальше ледяного дворца ходить не надо. Что скажешь, Бренн?
  — Скажу, что такую женщину нужно искать, которая для тебя лучше богини станет. Вот только не факт, что она рискнет с тобой связаться.

Глава 11.

  Не думала я, что затоскую, не найдя ледяного лорда на положенном месте.
  — Бренн срочно Стуже понадобился, — на вопрос Белонеги ответил Севрен. — Велел без него начинать.
  — Без войда? — огорчилась красавица, усаживаясь по правую руку от меня.
  Столы уже были накрыты, а в углу устроились музыканты, которые тихонько наигрывали красивый мотив.
  Я удивленно осмотрела и богатые блюда, в которые выложили испеченные на кухне кушанья, и трех бородатых мужиков в ярких рубашках, наигрывавших на гуслях. Заметив мой взгляд, Сизар, сидевший прямо напротив, пояснил: ‘Из селения ближайшего привели, чтобы веселее пировалось’.
  То есть все как водится, как полагается для празднования славной победы, но очень не хватало хозяина крепости. И не я одна на пустовавшее место во главе косилась, пряча глаза за высоким кубком с приятным медовым напитком. Но постепенно разговоры, сдобренные хорошим хмелем, потекли оживленнее, веселее. Еду в этот раз не сами носили, а суетились вокруг столов мальчишки-ученики. Одна за другой принялись сыпаться шутки, а после начали воины меряться словесным искусством, подначивать друг друга и вспоминать, кто и как в битве отличился. Особенно хорошо удавалось рассказывать одному бородатому крепышу, его Соболеем звали. Он так складно умел говорить, что остальные беседы стихли, а все прислушались к его рассказу.
  — Шагнули мы сквозь пространство к самому подножию великанских гор, а там буран, пурга, на расстоянии двух шагов ничего разглядеть невозможно. Войд тотчас завесу поставил, оградил щитом доброе расстояние, и стали заметны вблизи отвесные скалы. Только вот великанов не видно.
  Все подались вперед, ожидая, что дальше. Даже я не выдержала, отставила кубок и сцепила ладони, ужасно волнуясь. Великаны считались непобедимыми, ведь ни в одной легенде не было такого смельчака, который рискнул бы преодолеть их горы. Говорят, они почти не покидали тех мест, где когда-то давным-давно теплое дыхание Природы коснулось кусочка льда и смогло его оживить. Из него вырос после огромный страж, обладавший невероятной силой, он же смог вдохнуть жизнь в еще несколько подобных глыб, в которых хранилась магическая искра. Эти искры, говорят, были раньше рассеяны по всему свету, так и родились позже маги среди людей. К ним тоже попали эти магические частички.
  Считается, что великаны очень не любили людей, правда неясно по какой причине, а потому много веков назад горы были запечатаны непроходимой толщей льда, чтобы эти чудища не сумели выбраться и причинить мирному населению вред. Все бы ничего, но случался иной раз в горах такой обвал, из-за которого великаны могли получить шанс выбраться. Приход же их, как было сказано, не сулил добра.
  — И дальше что?
  — То-то и оно, что непонятно. Вроде как донесли наши стражи, будто образовался прорыв в ледяной преграде, а люди в близлежащих поселениях подтвердили, что слышали жуткий хруст и грохот, будто куски льда отрывались и выбрасывались далеко, на сотни шагов, только никто не видел ничего. Та снежная вьюга не желала стихать уже сутки, вот и разберись, что за ней. Мы первые смогли заглянуть, благодаря заслону. Только, как я говорил, было совсем пусто вокруг, а в одной из стен, прежде укрытой снежными смерчами, оказался разлом. Признаться, я его не сразу углядел, это кто-то самый глазастый из наших магов приметил. И скажу я вам, то еще чувство. Стоишь вот так, запрокинув голову, а разлом тянется туда, в самую высь, и проходит сквозь толстенный ледяной щит. Тут войд и говорит: ‘Нужно заделать’. Нужно-то нужно, но ведь сколько магии требуется, такой лед нарастить, однако ж и без него не оставишь. Может, не зря жители грохот слышали, вдруг взаправду великаны себе выход наружу прокладывали, откалывали по кусочку с той стороны, где брешь истончилась и образовались поры и трещины. Вот мы и сунулись поближе на свою беду.
  Тут он схватился за бокал с медовухой, пригубил, а остальные начали поторапливать, очень хотелось дослушать, даже тем, кто сам там был.
  — Складно ты умеешь слагать, Соболей, — улыбнулся Севрен, и я была с ним согласна. Пожалуй, так занимательно и у меня не выходило со сказками.
  — Все ж по правде говорю, — отозвался маг и дальше речь повел.
  — Только подступили, радуясь, что вьюга плещется по бокам, за заслоном и нам не мешает разобраться, в чем там дело, как войд, который впереди шел, остановился. Я слышал, он произнес вдруг: ‘Воздух колеблется неровно’. Признаться, мне невдомек, что бы это значило, но видимо так лорд силу древнюю ощущает и ее движение. Догадался, что мы то ли задели что, то ли побеспокоили, и крикнул ‘Отступить’. Я от окрика этого едва кубарем от разлома не откатился.
  Великаны, не будь дураки, выставили там свою защиту. Смогли же протянуть ее наружу, раскинуть как липкую ленту для мух и еще пургой своей снежной прикрыли. Ведь их сила хоть с нашей схожа, а все же иная. Больно древние они существа, со времен Природы живут. Без войда не угадали бы мы ловушки, а то, что он впереди шел, большинство и спасло. Не всех. Трое отскочить не успели, замешкались. Как-будто в магический силок попали, который замедлил реакцию, не дал вовремя ногу из петли вытянуть. А может с реакцией плоховато, новички все же в крепости.
  Он снова пригубил из кубка.
  — Жутковато, скажу я вам, когда людей прямо в воздух подкидывает и распинает на ваших глазах. Они трое потому и в крепость не вернулись, у целителей сейчас в снежной столице. Кабы лорд вовремя не среагировал, остальным бы тоже так не повезло. Тем же, кто попался, свет белый вновь увидеть точно не грозило. Поди разберись, порой, какие заклинания Бренн использует, у него ж, считай, на интуитивном уровне эта магия. Вросла стало быть. В общем, когда тех вздернуло, войд что-то бросил прямо в ловушку, парней и заморозило. Он им жизнь спас от той гадости, которая поверх льда мгновением позже наросла, ну а мы, едва отскочили, как из расщелины полезли ледяные чудища, каждый двенадцать локтей в высоту, не меньше. Учуяли ведь живых в ловушке. Прежде так не рвались наружу, а сейчас и узкое пространство им не стало помехой.
  Рассказчик еще пригубил медовухи, щедро подливаемой ему со всех сторон теми, кто рядом устроился. Я тут же прикинула, что столько локтей — это дом в этажа три, не меньше, и перепугалась, представив, как против человека, пусть он и маг, идет вот такая громада.
  — Цепи! — войд приказал. — И крючья кидайте! — повел дальше рассказ Соболей. — Приказ понятен, преграду нужно поставить, чтобы в пролом не протиснулись. С цепями-то быстрее сладить, перекинуть с одной стороны на другую, от мага к магу, сетку создать. А крючья лучше сверху бросать с разных стен, крест накрест. Сперва ко льду приморозить, а внизу они сами в твердь войдут и врастут. Однако ж великаны тоже не зря проход для себя расширяли, лезли упорно сквозь эту щель, да кабы еще по одному.
  Войд, помню, нас по разные стороны раскинул, и мы стали быстро выплетать и перекидывать друг другу цепи, скрещивать звенья, чтобы легко не порвались, но то ведь по низу, а вверх самые ловкие принялись карабкаться. Великаны же, будь они неладны, полезли друг через друга. И ведь нельзя дать им выползти, попробуй потом, останови такую громадину, которая одной ногой половину поселения придавит. В общем, кто успел тогда приморозить свой конец цепи ко льду, перекрывая проход, тому больше повезло, было время отскочить, а кто не успел, того и дернуло. Тот великан, который первым протиснулся к выходу, перехватил сеть посередине и рванул на себя. Где крепления ненадежные, расцепились, а где и магов приложило о стену. Неслабо так приложило. Сверру сломало руку, а Ирту, кажется, бедро. Пришлось отпускать сетку, а крючьев всего ничего перекинуто, и надо еще дать ребятам форы.
  Лорд мог бы туман призвать, но тогда и те наши в него окунулись бы, кто рядом с проемом остался. В нем за благо почитай уцелеть и не промерзнуть насквозь. Войду же в это время еще приходилось проход заделывать, потому что кому еще такой лед нарастить под силу? А еще надо было экран держать от насланной великанами вьюги.
  В общем, он пласт за пластом лед наживляет, а великаны ревут, чуют, что снова проход закрывается.
  — И дальше что? — спросила тонко Северина, когда рассказчик вновь приложился к кубку.
  — Дальше рванулись они, со всей силой вперед, сквозь преграду. На сетке нашей повисли трое первых, крючья еще двоим, вверху оказавшимся помешали, а в ту брешь, что порвалась, протиснулся один и спрыгнул со спины тех, кто внизу оказался. А за ним второй и третий. Я видел, несколько наших, из бывалых, сообразили выдернуть ствол древесный и швырнуть туда, к прорехе. Приморозили прямо к спине запутавшегося в цепи великана, не дали выбраться четвертому. Ненадолго, конечно, но там главное хоть сколько-то времени выиграть, поскольку стена все утолщалась.
  — Как же те, кто вниз спрыгнул? — вновь спросил кто-то из женщин.
  — Кинулись людей ловить, твари такие. Бренн глаза им ослепил, мы только так и сумели от лап их уворачиваться. Опять же не всем повезло, вон Адана краем пятерни своей один великан задел, походя смял кольчугу магическую, только ребра хрустнули. Другой принялся топать что есть мочи, раздавить надеялся. Войд на миг отвлекся от стенки, пустил ему под ноги лед. Я, по чести сказать, до простоты такой и не додумался бы. Как-то не придет в голову полезное в разгар схватки, не сообразишь, что ледяной великан тоже на льду поскользнуться может. А он ведь грохнулся. Шума наделал, когда упал!
  И в целом картина такая: наши сверху крючья все еще бросают, создают и создают новую паутину из перекрещенных ледяных канатов, она обрастает льдом, он же на стенках внутри наслаивается. Войду и попятиться нельзя, поскольку концентрация требуется и далеко от разлома не отступишь. Лед хоть идет, да не так быстро, как хотелось бы, поскольку должен быть толщины невероятной. А затем я крик князя нашего услышал. Оказалось, когда первый великан упал, Сизар к нему бросился, взбежал на ледяную гору, точно по земляному холмику, и меч выхватил. Я еще помню, крикнуть ему хотел, но Севрен опередил, чтобы в глаз метал, а не пытался броню пробить. Ведь в миг удара лучше оружия не касаться. Вот так княже и запустил меч прямо в глаз, а Севрен с другой стороны с копьем подоспел и тоже не промахнулся.
  Признаться, копья метать не каждый умеет. Я вот думаю, у нас лучшим по этой части следует Альмина назвать. Пока князья с одним великаном разбирались, он свое орудие бросил. В прыжке. Прям от выступа скального оттолкнулся и докинул. А парень меткий, на лету даже птицу в глаз подстрелить может. Тут тоже попал, а убежать от рухнувшего великана едва успел. Одну ногу придавило, раздробило кости. Войд сказал потом, что срастется. В общем, двоих положили.
  Пока мы окружали третьего, там тот, которого бревном задержали, размолотил преграду. Расколол промерзшее дерево и выскочил. А остальные ревели по ту сторону и прямо в лед врастали. Жуткий звук, вам скажу. Они когда сообразили, что навсегда могут в толще остаться, полезли наконец назад, но напоследок все ж выпустили муть.
  — Что выпустили? — я не удержалась от вопроса, поскольку никогда прежде не слышала этого слова.
  — Мглу непроглядную. Она с силой нашего войда смешалась, встала не ровной пеленой, а клочками разорванный хмари. В одном месте пальцев руки не увидишь, а на другой участок выскочишь и разглядишь.
  Тяжело лорду пришлось. Одному и силу на лед вековой тратить, наращивать толстый панцирь, еще и заклинанием слепить глаза тех чудищ, которые успели выскочить и еще живы оставались, и заодно отслеживать, с какой стороны хмарь течет, чтобы источник перекрыть. Непросто в одиночку, скажу я вам, но только нашей силе эта древняя магия поддавалась с трудом, вот мы и пытались самих великанов на себя взять, отвлекали числом. Я когда в хмарь кинулся, едва на четвертого не напоролся, чудом проскочил мимо растопыренных пальцев, кое-как извернулся и один из них отрубил. Вот же он завыл тогда, а у меня отнялись руки, меч выпал. Так и конец мог прийти, если бы не рассеялась уже частично муть и не показалась лысая ледяная башка. В нее мигом несколько копий прилетело, и двое кинувших не промахнулись.
  — А что же третий великан? — спросила Белонега.
  — Он пробрался как-то мимо нас и рванул по склону прямо в сторону деревни.
  — И войд не обледенил дорогу снова, чтобы и этот упал? — задала вопрос одна из незамужних девчонок, сидевших по эту сторону. Она тоже умела сопротивляться снежной магии, а в крепости появилась чуть раньше меня.
  — Тогда бы эта громадина скатилась по пригорочку, аккурат как катится снежный вал, и подавила половину домов, прежде чем затормозить. Войд нам кристаллы бросил, швырнул за спину целой горстью, а мы с князьями успели подхватить и направить. Переместили на расстояние, большее чем этот великан пробежал, и гораздо быстрее. Сил массу в них влили, чтобы проросли за несколько минут, как раз, когда чудище это по ним побежало. Так и застрял он в зарослях, а пока ломал их и крушил, подоспели маги с кольями. Успели добить. К тому моменту лед уже настолько нарос, что великанам разве только руку и выходило сквозь проем протянуть. Они по ту сторону ревели, а по эту воздух от силы трещал. Вот так и совладали и по большей части невредимыми вернулись.
  Слушатели даже дух перевели, хотя и так знали, кто в схватке победил. Умел же талантливый рассказчик рисовать перед глазами красочные картинки.
  
   Ледяной дворец отозвался гулким эхом, в такт его шагов. Мелодичный звон неслышно вибрировал, отражаясь от прозрачных голубых стен. Эту тихую музыку Бренн слышал всегда, так пели кристаллы, чужие души, жар чужого сердца, пойманный и скованный вечным льдом. Льдом, который невозможно растопить и расколоть никому, кроме хозяйки кристаллов.
  Твердые шаги отпечатывались в узорных плитах гладкого пола, покрытых ледяным узором, точно таким, какой рисуется на замершем оконном стекле поутру или выцветает на телах снежных магов, когда им приходится участвовать в новом сражении. Вся его жизнь теперь состояла из таких вот схваток и из новых не повторяющихся узоров, застывающих на превратившихся в камень мышцах.
  Тихое эхо и звон, негромкая нестройная музыка.
  Светлый зал пуст, как всегда. Стужа слишком любит эффектные появления, чтобы поджидать его на ледяном троне. Кристаллы звенят на своем пьедестале, окутанные голубоватой дымкой, в которую вплетается лиловый отсвет. А по центру навечно застыл самый крупный из них, тот, что всегда отзывался его руке музыкой боли, той самой боли, что сломила когда-то.
  Красиво в ледяном зале, красиво и пусто. А взгляд вновь и вновь скользит по стенам, но неизменно возвращается к алым всполохам.
  — Бренн, — тихий шепот и ласковое прикосновение рук к плечам. Нежные поглаживания тонких красивых пальчиков, скрестившихся на его груди. Стужа явилась неслышно, обняла, прижавшись белокурой головкой к его лопаткам, замерла так на миг. Он словно видел их отражение сейчас, хоть и стоял спиной. Совершенная в своей красоте богиня, льнущая к нему, словно доверчивая хрупкая девушка. Она по росту едва ли была выше чародейки… Маг хмыкнул невольно — сравнил!
  — Я скучала, — еще один тихий шепот и снова ласковое касание тонкой белой руки, прошедшейся по плечу, шее и щеке. Стужа оказалась вдруг перед ним, заглянула в глаза и улыбнулась. Очень красивой нежной улыбкой, от которой немели абсолютно все мужчины и застывали перед маленькой почти девочкой неподвижными изваяниями. — А ты?
  — Нет, — он ответил равнодушно и также без единой эмоции пронаблюдал вспыхнувший в прекрасных глазах яростный огонь, недовольство, искривившее уголки рта, сменившееся жесткой усмешкой.
  — Ах, всегда ты так! — она махнула рукой и рассмеялась. Словно серебряные колокольчики прозвучали мелодично, заглушив музыку кристаллов. — И ведь не придешь, пока тебя не позвать, не заглянешь на огонек. Что тебе в той крепости? Мог бы построить дворец. У князей твоих и то есть, у каждого, а мой ледяной лорд живет в какой-то деревянной избе. Просто смех. Ходишь в рубашке, точно селянин, упражняешься с простыми магами на мечах, будто они тебе ровня!
  — В своем доме я живу по собственным правилам, Стужа. Я не навожу порядков в твоем дворце.
  — А ты бы осмелился? — она хитро взглянула на него из-за плеча, прочитала ответ в глазах и хмыкнула, — не отвечай, сама вижу, что тебе нет дела до моего дворца и его порядков. И когда ты стал таким равнодушным, мой лорд? Я ведь еще помню те минуты наслаждения, которое дарили мне твои руки и губы, и ни с одним из последующих избранников не довелось испытать подобного.
  — Лукавишь, богиня. Тогда я был под твоими чарами и также послушен твоей воле, как ручной пес. Не побори я наваждение, ты забыла бы меня быстрее, чем забывают выброшенную за ненужностью вещь.
  — Хочешь напомнить, что это ты все прекратил? Смеешь говорить богине о том, как оставил ее, заявив, что отныне будешь только служить и не больше?
  Белоснежные косы заискрили, воздух заколола сила, но едва ли можно было достоверно понять, злится она на самом деле или вновь играет одну из бесконечных ролей, что так любила примерять на себя, как и прекрасные наряды, делавшие ее невозможно красивой. Настолько, что нельзя отвести глаз.
  — Ладно, если так хочешь служить, служи.
  — Что прикажешь, богиня?
  Он встал на одно колено, опустив голову, чувствуя, как она снова приближается и ласково проходится ладошкой по его волосам, перебирая белоснежные искрящие пряди почти того же оттенка, что у нее.
  — Я тут узнала, — она прижалась к его волосам щекой и зашептала на ухо, — про удивительные камушки. Говорят, в них такая сила… — Стужа замолчала на миг, — а впрочем к чему рассказывать мужчине о свойствах самоцветов, это же наши женские побрякушки, вам неинтересно. Принеси мне ожерелье, Бренн.
  Ожерелье? Он нахмурился. Из самоцветов? Когда-то давным-давно он сложил к ее крошечным ножкам столько сокровищ, что сам сбился со счета. В чем же подвох, богиня? Откуда я должен достать эти, как ты сказала, удивительные камушки? Что за новая сила привлекла тебя в якобы простых самоцветах?
  — Откуда? — только и спросил.
  — Ох, это совсем близко. Буквально на самой границе, там где русло Зимней изгибается, есть одна небольшая деревушка. Они открыли совсем недавно удивительные залежи каких-то невиданных минералов. Мне нужно все до последнего камня.
  — Небольшая деревушка? — он изогнул брови, — где русло изгибается? Ты говоришь о территории чародеев, Стужа?
  — Ну да, хотя это спорно. Только за счет изгиба реки, деревня оказалась на их стороне. А могла быть нашей.
  — Это нападение, богиня, с нашей стороны, со стороны снежных магов.
  — Скажешь тоже. Да кому какое дело? Мы просто заглянем в гости, вы же не планируете никого убивать. Или заморозишь парочку?
  Она с удовольствием понаблюдала, как сжимаются его губы, губы, которые ужасно хотелось поцеловать. Упрямец! Ну ничего, он еще вернется и будет снова умолять ее о ласках.
  — Да стоит ли церемониться, Бренн, будто сам не знаешь, сколько огненных магов убил за свою жизнь.
  — Не считал.
  — Правда? А я думала, ты помнишь их всех, вплоть до имен, ты же каждого нашел тогда. Ну же, Бренн! Ведь ненавидишь чародеев, так к чему сдерживать себя?
  — Ты желаешь войны с огненными, богиня?
  Он спросил равнодушно, а она притворно нахмурилась, словно размышляя.
  — Пожалуй, нет. Мы с Яром пока не ссорились, к чему губить его любимых магов, пускай живут. Ну и эти, в деревне.
  — Конфликт все равно возникнет, мы нарушим границу.
  — Ах, Бренн. Ты ведь управляешь землями от моего имени, реши как-нибудь этот вопрос. Можешь, в конце концов, русло изменить, я разрешаю. Заберем деревушку себе, а Яр как-нибудь перебесится. Мы даже вернем этих жителей на обратную сторону, построят себе новые дома. Что скажешь?
  Он не ответил.
  — Что же, мой лорд, ты молчишь? Неужто возражаешь? А как же, я приказываю… — она выразительно поглядела на него.
  — Я исполняю, — завершил он за нее, наблюдая, как изгибаются идеальные губы. Взгляд не отрывался от точеных черт, вновь и вновь любуясь совершенством.
  — Именно, — она снова оказалась близко, провела ладонью по щеке, подняла его лицо и приблизила свое, ожидая поцелуя. Он не подался навстречу, даже не шелохнулся. Яростные искры вновь зажглись в холодных глазах, а сквозь губы прорвался досадный вздох.
  — Ну иди, больше не держу, — она легко отклонилась, — принесешь и будет тебе награда, уж от нее-то не сможешь отказаться.
  И засмеялась, нежно, переливчато, и этот смех еще звучал в его голове, когда он шагнул сквозь пространство.
  
  — Что скажешь?
  Войд сидел на скованным льдом берегу, лениво наблюдая за мелкими волнами, плещущими на зеленую травку. Луна ярко освещала мирный летний пейзаж по ту сторону магической границы. Тепло и холод сталкивались над темными в ночном мраке водами, но не смешивались, четко разделяясь по ледяной неровной кромке.
  Зверь глухо заворчал в ответ и вытянулся, положив морду на лапы.
  — Их шахта вот в этой горе, а выход как раз обращен к реке. Интересно все ж рассмотреть эти камни.
  Волк встрепенулся и поднял голову.
  — Нет, стоит мне туда шагнуть, и чародеи тотчас почуют снежную магию. Я так на них взгляну.
  Ледяной лорд прищурился, позволяя пространству стянуться и пропустить взгляд вглубь темной пещеры. Внутри на стенах крепились чадящие факелы, а у пустой вагонетки спал на стуле сторож, обнимая руками крючковатую палку. По стенам же в неровных бликах огня то здесь, то там мерцали и вспыхивали желтые камни.
  — Вот как? — Бренн задумчиво откинул голову, — да, Эрхан, обычные самоцветы, ничего не скажешь. Знаешь, что это?
  Белые уши дернулись, будто волк желал произнести, что хотя и очень умен, но нельзя ведь знать о том, чего не видел.
  Войд положил ладонь на белую голову и мягко погладил.
  — Эти камни называют солнечными.
  Он снова выпрямился и оперся на вытянутые руки.
  — Теперь понятно, почему Стужа пожелала их именно сейчас. Рудокопы раздробили породу и нужно лишь вынуть камни, а после сложить вон в ту вагонетку. Видимо, еще магов поджидают, нельзя же такое богатство без опасений по дорогам переправлять. Как никак самоцветы божественной силой обладают. Ну а на самой пещере, скорей всего, очень неплохая защита стоит.
  Эрхан повернул морду к магу.
  — Капризная девчонка, наша Стужа, друг. Такие самоцветы пожелала, к которым Яр ее на сотню шагов не подпустил бы. Светлой памяти ради.
  Волк недовольно заворчал.
  — Не понимаешь?
  Бренн снова потрепал зверя за ушами и стал рассказывать:
  — Яр у нас заядлый скиталец. Любит по свету бродить, когда надоедает бесконечно вершить дела божественные. Но, конечно, не просто так бродит, а пользы ради. Разыскивает диковинки разные, случайно или нарочно созданные и раскиданные по всему свету богиней-матерью.
  И вот случилась давным-давно одна история, которая уже в легенду превратилась. Тогда Яр в очередной раз сошел на землю и отправился путешествовать. Самым большим чудом на свете в те времена оказался вовсе не удивительный артефакт и даже не магический источник, а обычная девушка. Хотя не совсем обычная, красоты она родилась удивительной, настолько, что цветы при виде ее вяли и рыбы, заметив отражение, тонули в пруду.
  Волк фыркнул, будто смеялся, а Бренн продолжил с улыбкой:
  — Суть ты понял. В общем, захотелось и Яру взглянуть. Отыскал, посмотрел и влюбился. Для бога даже очень пылко. И в лучших божественных традициях начал ее соблазнять. Однако покорить сердце девушки было непросто, оно оказалось еще равнодушней ее красоты. И тогда, надеясь все же его растопить, Яр ей магический венок преподнес, тот самый, что от матери остался. Хотя, на мой взгляд, совершенно бесполезный был шаг. Что фыркаешь? Считаешь, магическая вещь способна вызвать настоящую любовь?
  Волк накрыл морду лапой, а Бренн усмехнулся.
  — Неспособна была та красавица никого полюбить. Раз уж красота настолько уникальна, то и изъян для равновесия должен быть уникальный. Она лишь себя любила и неважными казались чувства других. Венок, конечно, приняла, кто же от подобного дара откажется? Природа оделила своих детей поровну, сыну венец творения, дочери ожерелье созидания, но теперь вообрази, как Стужа мечтала дар матери себе забрать. Заодно вспомни, что она привыкла получать желаемое и явно ждала лишь подходящего момента. Теперь сможешь представить ее реакцию, когда брат подарил это чудо простой девушке, человеку.
  Эрхан что-то коротко прорычал.
  — Не просто в ярости. Думаю, в те времена хуже всех пришлось именно Яру, ведь дар не растопил сердце его возлюбленной. Подозреваю, топить там было попросту нечего, кроме гордыни и самолюбования. И вот тогда бог огня пошел на крайние меры. Похитил деву, перенес в далекие пещеры на границе земель и сотворил для нее подземный дворец. Заточил в нем, пообещав отпустить возлюбленную, когда она примет его любовь. Сильные методы убеждения выбрал, не находишь?
  Ворчание волка рассказало войду все, что зверь думал о таких методах. Да, снежные волки всегда мыслили проще или иначе говоря знали истину — невозможно навязать волчице любовь, свободное сердце выбирает единственного, но всегда определяет само.
  — Нет, он не отступился. Пылок и молод был в те времена, а еще также упрям, как Стужа. Существует поверье, что он собирал слезы девушки, а после обращал их в солнечные камни, из которых создал самое удивительное магическое ожерелье.
  — В-вау, — высказался Эрхан.
  — Она швырнула новый дар ему в лицо, а он поймал, пришел в ярость и порвал его. Раскидал камни по всей пещере и они вросли в стены. Бог после этого плюнул на уговоры.
  — Ур-р-р, — проворчал волк.
  — Именно. Навел чары на ее разум, приманил красавицу в свои объятия, а наутро раскаивался, как любой влюбленный ду… дух. Тем более волшебство к тому моменту рассеялось. Яр ведь не хотел, чтобы она навсегда такой осталась и жила в этом дурмане, заодно и убедился, что кроме мозгов там зачаровывать нечего. Маловато сердце для широких чувств. Что? Осталась ли она с ним? Нет. Сбежала. Обманула и пыталась скрыться, надеясь перебраться через реку.
  Глухое рычание снова прозвучало удивленным вопросом.
  — Она не была магом, мой друг, куда ей было выйти на тот берег? Да и глупый это шаг, убегать от одного божества во владения другого. Неужели решила, будто Стужа поможет? Хотя говорят, утонула она все же случайно. На этом все.
  Бренн хмыкнул, наблюдая, как волк вновь качнул мордой.
  — Что же непонятного? Камни обладают божественной силой до сих пор и созданы из слез самой прекрасной из красавиц. У богини на такие вещи память хорошая, тем более что венец Природы ей так и не достался.
  — Р-р-р, — проворчал волк.
  — Хочет ожерелье, получит.
  Бренн закинул руки за голову и вытянулся на снегу, обманчиво расслабленно разглядывая темное небо. Эрхан понаблюдал за его задумчивым лицом и поднялся на лапы. Принялся принюхиваться, а после потрусил к краю берега и ступил лапой на лед.
  — Нет, мой друг, — войд приподнялся на локте, — ты не сможешь перейти барьер. Снежная магия твоя суть. Чародеи услышат, явятся сюда и тогда схватки не избежать.
  Эрхан развернулся и подбежал ближе, сел, глядя на лорда, а тот покачал головой.
  — Не хватало мне своих людей из-за женских капризов терять. Русло менять и подавно не собираюсь. Не всегда стоит слушать богиню, особенно если ей абсолютно все равно, как я достану камни.
  Эрхан коротко рыкнул.
  — Не все равно? — Бренн рассмеялся, — уверен, что ей хочется от меня красивых жестов? Русло изменить, дюжину людей угробить… Я сделаю все проще.
  И махнул рукой, позволяя полупрозрачной пелене сорваться с кончиков пальцев и полететь ввысь, растворяясь, расползаясь по холодному воздуху. Пройтись по лесу, задевая ветви деревьев, вплетаясь в дыхание живых существ, мирно спящих в своих гнездах.
  Ночная тишина вдруг наполнилась стрекотанием и шорохом крыльев, а потом над деревьями взмыли птицы с сине-белым оперением. Они собрались стаей и, сделав круг, устремились через реку, легко преодолев магическую защиту. Против птиц не ставят магические барьеры, а крылья им дарованы, чтобы летать везде, будь то северные или южные земли.
  — Сороки любят все блестящее, — хмыкнул войд, наблюдая, как одна за другой быстрые тени скрываются в пещере и вновь вылетают наружу. Он повел ладонью над снегом, сотворив из него хрустальный ларец.
  Стук. Один камушек упал на дно, выскользнув из крепко сжавшейся лапы, а сорока, возмущенно застрекотав, полетела обратно в свое гнездо. Стук — еще один светящийся мягким теплым сиянием самоцвет улегся к другому. Стук, стук, стук — словно горох посыпался в жестяную банку.
  — Тридцать три, — проговорил войд, — все, как она хотела.
  И захлопнул ларец, собираясь взять его в ладони.
  Стук. Последняя тень мелькнула в воздухе и, застрекотав, улетела, а от крышки отскочил темный камень.
  — Хм, — маг поднял его и стал поворачивать, внимательно рассматривая черные бока. Лишь с одной стороны чернота оказалась сколота, а внутри светилась желтым сиянием гладкая поверхность, — все так все, — проговорил Бренн, сжав руку, и улыбнулся довольно скалящемуся волку, — этот лишний.
  Он легко поднялся на ноги и тут же обернулся к реке, быстро проводя перед собой ладонью. Невидимая преграда замерцала, скрывая обоих, а Эрхан тоже посмотрел на ту сторону.
  Потрясая палкой наружу выскочил пробудившийся сторож.
  — Эй! — разнесся над рекой далекий голос, — Эй! Что за шутки? Кто тут есть? Эй! Люди! Люди! Кто слышит? — палка в его руке вдруг засветилась, обратившись огненным чародейским посохом, а голос усилился во сто крат и долетел до дремлющей деревушки, — Просыпайтесь! Просыпайтесь! Камней нет! Камни пропали!
  Бренн тихо рассмеялся и, потрепав волка по холке, шагнул обратно, неслышно растворившись в тени деревьев.
  
  Утро началось с привычной спешки, которая не оставляла внутренней дрожи времени: умыться, одеться, заколоть волосы, надеть сапожки, меховую безрукавку, шапку и выскочить на крыльцо. Правда в этот раз я у двери притормозила, не рванула ее, а открыла и вышла, стараясь ни об кого не споткнуться.
  Снаружи было пусто, ворота открыты и там по пригорку вниз шагали санами с учениками, видимо, направляясь в поле. Представлять, каково воинам после вчерашней медовухи, даже у меня вызывало головокружение, хоть я с этим сладким напитком меру знала. Не зря любили наши охотники в деревне приложиться к тягучему, душистому, пахнувшему медом питью.
  Наверное, по этой причине сегодня все наставники предпочли в поле с магией играть, чем разминаться друг с дружкой и наглядно втолковывать ученикам, как от того или иного удара уклоняться следует.
  Я присела на ступеньку, подперла подбородок ладонью, глядя, как солнышко разрумянивает искристый снег и сумрачный лес светлеет, из таинственного превращаясь в сказочно белый, будто разрисованный умелой рукой богини Природы. Говорят, она все красивое очень любила, такие шедевры на любимой земле создавала, какие более ни одному магу, ни одному художнику не доводилось сотворить. Но это все случилось, когда еще она была молода и до того, как родила обоих своих деток, брата и сестру, подарив им имена Яр и Стужа. Сама же, оставив детям наказ беречь и заботиться о земле и творениях своих, исчезла. Ушла ли куда по свету, взяв себе земной облик, или просто уснула, желая отдохнуть от нелегких трудов, а может и правду легенды вещали, будто полюбила бога иного мира. Мол от него детей родила, но поскольку на земле им было вместе не жить, отправилась за любимым следом.
  Природу по-разному среди людей называли, а одно из имен ее было Весна и означало оно начало новой жизни. В честь богини-матери выбрала матушка мое, непривычное для северных земель, имя.
  Словом, сидела я и думала о легендах, притчи вспоминала, старательно направляя мысли в одно русло, чтобы не рассуждать о том, а появится ли маг? Он же к богине ушел, вдруг в ледяном дворце и остался. Что ему на урок с чародейкой спешить? Пока глаза раскроешь, оторвешь голову от снежной перины, выпустишь из рук гибкий стан той, кто одним взглядом способна навсегда мужское сердце пленить, куда-то спешить уже поздно будет. Заслужил ведь. Недаром после битвы все маги так и норовили урвать тепла женского и ласки, согреться хоть немного. Легко победы не даются. Я не приголубила, так другая тут же позвала.
  Задумавшись, пропустила момент, когда снег зашелестел, соткав рядом с крыльцом мужскую и волчью фигуры. А ведь все это время я боялась в душе, как же смогу с войдом встретиться, не признавалась себе, что страшусь и одновременно жду этой встречи. Жду затем, чтобы просто в глаза взглянуть… А что я, собственно, хотела в них увидеть? Не изменилось ли чего? Что там могло измениться?
  Равнодушие и холод плескались в мерцающей глубине. Как два колодца со студеной ключевой водой. Заглянешь, увидишь в прозрачной синеве свое отражение, а всмотришься глубже и застынешь, испугавшись того, что сейчас утянет в опасный, заманчивый мрак, и отшатнешься. Я вот на ноги подскочила, прижалась лопатками к резному столбу и замерла на выступе, на который тот столб опирался. Не вровень, но уже и не так низко по сравнению с войдом. Голову не пришлось далеко запрокидывать. Ох и зря я в глаза его посмотрела.
  Оказалось, ему все произошедшее сердце не сжимало, душу яркими картинками не бередило, потому что привычно и чуть насмешливо ответил на мое скомканное приветствие: ‘И ты будь здорова, чародейка’. Поди ж угадай, что кроме безразличия скрывалось за прямым взглядом, что пряталось в мыслях, закрытых не только от меня, от любого в крепости. Уж про сердце ледяное молчу, оно точно не тукало так сильно в груди, как мое, не ныло, не тянулось к чужому, не умевшему ответить.
  Я схватилась ладонями за холодное дерево, коснулась затылком столба, а войд положил руку выше моей головы и согнул в локте, приблизив лицо. Потешался, наверное, над моей растерянностью и тем, что застыла перепуганным зайцем, прилипнув затылком к дереву.
  — Огня на тренировку хватит? — спросил мимоходом, без явного намека, не приближаясь больше, чем на расстояние согнутого локтя, но и не отдаляясь. Память моя, услужливая, мигом подсказала, что вчера я немало огня отдала, потому, видимо, сегодня могло и не хватить. Но это я так рассудила, он же мог иное иметь в виду. Однако в тот момент смятение в груди только подстегнуло не смолчать, а наговорить что-нибудь в ответ:
  — С чего бы его не хватило?
  — Хотя бы с того, что щедро делишься, — а вот тут уже он колючку вернул и усмехнулся. Ох, и злила меня эта усмешка! Из себя выводила. А особенно потому, что ему досадовать следовало и злиться. Любого мужчину отказ в самый ответственный момент из себя вывести может, а этому хоть бы что. Сизар, когда поцелуев от меня во время визита в княжество не дождался, и то хмурился потом, на утро смурнее тучи бродил, пока к великанам не отправили, а тут… Нарочно ведь дразнит!
  — Вот кабы взял тот огонь, пока давала, не спрашивал бы сейчас, хватит его или нет. Прочувствовал бы разницу.
  Устроит ответ такой, а, войд? Недополучил ты пламени чародейского и в том сам виноват. И сцепила руки покрепче на столбе, и подбородок вздернула, хотя следовало опустить. Не пришлось бы тогда сильнее вдавливаться затылком, когда маг склонился почти вплотную и совсем иначе, чем до этого говорил, приглушенным тоном, от которого гладкое дерево вместе с моим телом задрожало, произнес:
  — Мне огонь без огня не нужен.
  Смутил, нечего сказать. Настолько, что мысль, как же он так голосом владеет, чтобы им одним в дрожь вгонять, улетела.
  — Это как?
  — Всю тебя хочу, целиком.
  Тягучая потрескивающая тишина повисла и растеклась позолоченной утренней дымкой, а я не нашлась, что ответить. Пальцы войда мазнули заалевший воздух, зацепили краешком ногтей щеку, полыхавшую ярче разгоревшейся на небе утренней зари, а потом… Хотелось бы сказать, что коснулся вмиг онемевших, занывших губ, стирая с них саднящее ощущение, но он не для того склонил голову. Он лишь взглядом вниз провел до моей ладони, а после вложил в нее щетку, обычную, широкую, с жесткими щетинками.
  — Выпускай огонь, чародейка, пока разгорелся. Сегодня со мной практиковаться не будешь, на Эрхане потренируешься.
  Я очень постаралась, чтобы рука с щеткой ходуном не ходила, а дыхание не прерывалось и грудь бурно не вздымало. Вместо того, чтобы продолжать алый рассвет на щеках демонстрировать, перевела взгляд с войда на волка. Правда вопрос пока задать не выходило, голос бы хрипел и ломался, но маг и сам сжалился пояснить:
  — Умеешь ты свою магию призывать и отдавать постепенно, твоя сила к чувствам привязана, а потому научись сперва успокаивать и направлять. Тело твое уже готово, оно дар через себя пропустит и не воспротивится, достаточно только вспомнить, как ты узоры растапливала.
  Лучше я прямо сейчас об узорах вспоминать не стану.
  — Попробуй с Эрханом.
  Гордый волчик, оценив, как я подступаю ближе с зажатой в руке щеткой, крутанулся и вновь продемонстрировал пушистый зад, приземлив тот на утоптанный снег. Спорить с решением Бренна вожак, конечно, не стал, но и мне отношение свое показал. Вот оно, настоящее уязвленное мужское самолюбие, не то, что у некоторых ледяных истуканов.
  Густая шерсть с тонкими кристаллическими иглами на концах заискрила, едва я приблизила руку. По пальцам, отвечая на всплеск снежной магии, прокатилась теплое покалывание. Осторожно поднеся щетку к белому боку, я попробовала провести по звенящей льдистой шерсти. То ли из-за присутствия рядом огня, то ли по иной причине, но каждый волосок, застывший в кристаллике льда, приподнялся и, слегка покачиваясь, сталкиваясь с другими волосками, а потому звеня, ждал моего прикосновения. После вчерашнего, для меня самой удивительного всплеска магии, когда я действительно ломала и крошила снежные узоры лишь с помощью своего тепла, оказалось проще направить его в руку, нагреть щетку и провести по шерсти, стаивая прозрачные кристаллы.
  Эрхан вдруг заворчал, но войд положил на белую морду собственную ладонь, явно не боясь, что обнажившиеся острые зубы, могут схватить и переломить тонкую кость длинных пальцев. Думаю, что волку и самому подобное в голову не пришло. Он сразу перестал ворчать и затих. Я же снова провела щеткой, и еще раз и еще, затем осмелела, и принялась водить от головы до хвоста, разделяя застывшую шерсть на ровные ряды и позволяя белым волосинкам сложиться ровно и стечь по бокам шелковистой волной. Эрхан уже не выглядел таким напряженным и даже как будто жмурился от удовольствия.
  Когда же я остановила руку, любуясь красивой и густой шерстью, мягко блестевшей на солнышке, вожак подскочил и встряхнулся. Ткнулся мордой мне в колени и клацнул зубами, отчего я покачнулась и приземлилась прямиком на крыльцо, а Эрхан уже оказался рядом и вновь тряхнул головой. Под волчьей кожей прошла мелкая дрожь, словно рябь на воде, мышцы напряглись и расслабились, и вся шерсть на голове встала дыбом, вновь закачавшись иголками кристаллов. Пока я беззвучно открывала рот и удивлялась, волк уложил голову мне на колени и закрыл глаза, даже не намекая, а требуя нового расчесывания. Пришлось перехватить поудобнее щетку и вновь начать чесать и растапливать. Эрхан неслышно вздохнул и словно бы растянул пасть в блаженной улыбке. Мне казалось, выходило у него очень по-человечески, поскольку подобных эмоций на звериных мордах прежде видеть не доводилось.
  — Умилостивила ты его, чародейка, — прозвучал над головой мужской голос. Войд наблюдал за нами и улыбался, — теперь разминка веселее пойдет.
  
  Я не верила в себя, никогда не верила и не думала, что правда смогу. Тогда лишь была на что-то годна, когда просыпалось в груди нечто сильнее меня и моих затравленных, испуганных мыслей. Может, оттого прежде ни разу не сладилось, даже на краю смерти не получилось дать выход дару?
  Разминка в лесу теперь была иной. Я бежала, едва касаясь ногами земли, летела вровень с мордой ледяного волка, а тело, наполненное магией и огнем, казалось намного сильнее, намного гибче обычного человеческого. Как же я не могла ощутить подобного раньше? Это всегда было внутри, но сейчас рухнул заслон, державший мой огонь в невидимой тюрьме. И я летела со смехом, а потом, когда счастливая и довольная остановилась перед войдом, он лишь качнул головой:
  — Это называется эйфорией, чародейка, учись искать золотую середину, — и бросил мне в руки щетку.
  Я оглянулась на довольно заурчавшего Эрхана, такого красивого сегодня, с шелковистой белой шерстью, а вожак отступил, открывая взгляду шагнувшую из-за деревьев стаю.
  Думала, рука отвалится. Прочесать столько игольчатых шкур оказалось делом нелегким, войд же все время рядом сидел, на пенечке из снега, и молча наблюдал. Следил, чтобы я силу ровно вела. Чуть нахмурится, и даже слов не нужно, мигом понимаю и стараюсь либо притушить тепло, либо прибавить. Под таким взглядом не расслабишься, не позволишь себе отдохнуть, только и будешь из руки в руку щетку перебрасывать и крошить, растапливать лед. Пока чесала, слова Северины на ум пришли: ‘А никто с ней не справится, потому что огненная’. Ведь удивительно, но войд нашел способ. Сумел подметить, что чувства и сила друг с дружкой крепко сплелись, домыслил, как теперь меня подтолкнуть, чтобы не бездумно, не хаотично огонь призывала. И то верно, что иной бы меня научить не смог.
  — Справилась, положи, — кивнул Бренн на щетку, когда последний волк, тряхнув волнистой шерстью, отпрыгнул в сторону. Эрхан замер рядом, на его голове вновь топорщились ледяные иглы. Маг на волка указал. — Теперь рукой проведи, между ушами, не касаясь шерсти. Здесь шкура нежная, опалить нельзя, нужно тепло прочувствовать. Сейчас ты жар за счет щетки не снизишь, контролируй сама, в ином случае Эрхан спасибо не скажет.
  Боясь причинить вред снежному зверю, я очень старалась делать, как сказано. Пальцы подрагивали от напряжения и дыхание я затаила. Все казалось, ничего не получается. Однако волк не завыл и шерсть стала гладкой, прекратив топорщиться.
  Коротко рыкнув, вожак быстро отступил. Белые звери затерялись в снежном лесу, оставив нас с ледяным лордом вдвоем.
  — Дай мне руку, — Сердце Стужи велел.
  Я протянула вперед нывшую кисть, положила свою ладонь на его раскрытую, а он повернул ее так, чтобы обе руки соприкасались — ладонь к ладони — и не стал обхватывать, зато велел, как в первый раз:
  — Теперь согревай.
  Снова холод подбирался к моему теплу, вновь оттеснял от кончиков пальцев, покалывал, затягивал онемением и отбирал прикосновения руки к руке. Но попытки отстраниться я не сделала, подалась чуть вперед, прикрыла глаза, вообразила, что хочу чувствовать не холод, а тепло его кожи, шершавой, жесткой, намного грубее моей. Хоть и красовались на розовой ладошке натруженные за всю жизнь мозоли, но все же не была она ладонью воина. Я представила, и холод стал отступать медленно, очень медленно. Он поддался, перестал кусаться и пить мою силу, а призадумался, словно глянул с интересом: ‘Покажи, на что способна’, — и тепло повлеклось ему на встречу. Так сталкиваются в Зимнелетке острые края намерзших ледяных торосов с покатыми боками гладких теплых волн.
  Я не сразу заметила, что войд отстранил ладонь, просто ощутила его движение и раскрыла глаза, — наши руки не соприкасались, они застыли напротив, а между ними воздух колыхался и смешивались краски. Так я вновь увидела два цвета магии: лазурь холодного льда и кармин жаркого пламени. Огонь полыхал, растекаясь красным золотом от моей ладони.
  — Придай ему форму, — войд велел, и его магия вдруг превратилась в вытянутый диск с острыми краями.
  Я удивилась настолько, что непременно упустила бы тепло, дав ему рассеяться, не служи магия лорда приманкой, не будь она такой манящей, не ощущайся напротив плотной устойчивой массой в форме овального диска. Моей силе захотелось пройтись по кромке лезвия, скруглить и сточить резкий контур.
  Придать форму? У меня вышло сдавить рыхлую массу собственной магии с краев и превратить ее в… кляксу.
  Войд усмехнулся: ‘Снова’.
  
  — Молодец, — похвалил Севрен.
  Сегодня именно он встретил меня у ворот, едва войд отпустил. А вырваться от ледяного лорда вышло лишь тогда, когда сила согласилась скрутиться в неровный шар. ‘Засчитаю’, — кивнул безжалостный мой наставник, не заметив, как вырвался сквозь стиснутые зубы вздох облегчения.
  — Хорошо, что ты начала силу чувствовать.
  Правда, что ли, молодец? Как-то не выходило у меня замечать собственных успехов, пока кто другой на них не указывал. А ведь сегодня я сама дошла от ворот до дома князя, где он учил меня нужным вещам, но тоже внимания не обратила. Упустила из вида, что иду, не несут.
  — Теперь можешь силу призывать. Покажешь мне?
  Я смогла продемонстрировать получившийся шарик, только совсем небольшой.
  — Неплохо, — заметил князь, — сказать по правде, я боялся, что дар без войда так и будет засыпать.
  — Засыпать? — я вскинула отяжелевшую голову, норовившую склониться на лежавшие на столе руки.
  — Сильнейший ее пробудил, вытащил наружу, но без его присутствия ты не умела к ней обратиться, теперь можешь. Ты молодец, Весса.
  — Сильнейший из ледяных магов? Потому я или вернее сила так странно на него реагировала?
  — Скорее вы обе, — поправил Севрен. — Суть силы такова, что она может всю жизнь проспать в тебе, особенно если сама спрятала столь глубоко, что ей не выбраться. Она будет греть, отзываться на самые простые команды или эмоции, поскольку ты ее хозяйка и обучаешь свой дар, пока он подобен малому дитю. Он растет вместе с тобой. По этой причине мы создаем школы, где обучаются с детства. И по этой причине твоя сила не могла прежде служить оружием и защитой. В присутствии лорда, чья мощь даже в нас проникает, твой огонь всколыхнулся. Можно сказать, этот как удар наотмашь, когда от боли срабатывают инстинкты. Без его присутствия ты вновь похоронила бы дар глубоко внутри, не поверив, что сумеешь воспользоваться.
  Ты сказал, мы обе?
  Бренн пояснял, теперь твои эмоции и силу не разорвать, слишком крепко сплелись.
  — А вы верили, что он сможет научить?
  Я вдруг вспомнила князей, отшатнувшихся от меня в том доме с единственной дверью, и что только войд остался стоять на пути.
  — Если кто и мог, то только он. Научил вызывать, а вскоре научит, как пользоваться. Только… — Севрен замялся на несколько секунд, — постарайся справиться, Весса. Иногда, чтобы овладеть умениями, необходимо прочь отбросить все эмоции, особенно сострадание. Наставник не имеет права жалеть ученика, а ученик допустить жалость к себе. Ты думала прежде, когда тело училось быть гибким и податливым для твоего жара, это было трудно, но главное начнется сейчас.
  — Я запомню, Севрен.
  Он кивнул.
  — А почему войд за просьбы плату берет?
  Князь облокотился локтем на стол и задумался. Он не спешил отвечать, пока не подберет нужные слова, что будут понятны и мне.
  — Вернуть потраченное, — наконец ответил князь. — Сила внутри плещется в широком озере, но если вытянуть из него много ‘воды’ образуется воронка. Она будет вертеться все быстрее и быстрее, может утянуть в себя многое. Заключая магический контракт, по-простому, произнося слова клятвы, призыва или просто обещания, ты запечатываешь воронку на время, пока не будет выплачен долг. Чем выше просьба, тем больше плата. Если просишь жизнь, то и отплатить должна тем, что для тебя сравнимо по ценности с ней.
  — Войд мне тогда занозу подарил.
  — Это как оплата не в полной сумме, а частями?
  — Что?
  — Не сталкивалась с ростовщиками, Весса? — Севрен грустно улыбнулся, — мне в свое время пришлось. Ну да ладно, речь не об этом. Заноза мучительна, она крошит и делит твой душевный жар на части. Каждую ночь, что мучаешься тоской, сила отдается в оплату. Порой, проще оплатить все разом, чем вот так.
  Он задумался, склонив голову.
  — А, — я замялась, — ночь?
  — Ночь добровольный выбор. Коли не готова, себя не отпустишь, не отдашь огонь. Просто не сможешь. Для кого-то это просто, — он искоса взглянул на меня, — для кого-то нет ничего сложнее, чем открыться другому. А закрываясь, ты не даешь выхода силе.
  Так вот почему целиком? Я вспомнила жаркую откровенность войда и снова покраснела. Мало просто тело ласкам отдать, самой нужно отдаться, целиком. Интересно, если бы тогда получилось, он мог меня после отпустить, не требуя полной ночи? Наверное, мог.
  — А если не заплатить? — спросила о последствиях, о которых уже и сама догадывалась.
  — Коли обещано такому, как Бренн, то его водоворот утянет всех нас за собой. Всплеск будет ярче чародейского огненного взрыва. От такого на месте зачарованного леса обугленное поле останется. Он ведь взялся тебя учить, а ты не простая ученица, ты иная сторона.
  — Иная сторона?
  — Знаешь, как люди рисуют солнце и луну вместе?
  Он достал из-за ворота затейливый медальон и показал мне. Солнце и луна — два разных лика, но светила сливались, образуя целое.
  — Это символ единства противоположностей, Весса. Две стороны человеческой души. Наша магия такова, сила чародеев и магов, всех. Она общий свет и общая тьма. Защита, гармония, положительная энергия. Луна — зимняя сила, солнце — огненная. Они встречаются дважды: на заре и в пору заката. Мы сходимся с чародеями на границе вечной реки, разделяющей нас. Если лед берет огонь в ученики, он нарушает закон равновесия. Бренн каждый раз выбирает время на рассвете и ведет тренировку, пока солнце не взойдет над вершинами, после он отдает тебя нам, но не для обучения магии, а для рассказов, историй, устных занятий. Их нельзя считать проявлениями силы.
  — Вы мальчишек тоже утром обучаете.
  — Они обычные ученики, здесь время не играет роли, мы и днем им немало заданий находим и даже вечером.
  — Почему же только со мной утром? Вечером светила тоже встречаются.
  — Вечером довлеет луна, наш холодный покровитель. Тьма, мощь и лед. Поверь, это не те помощники, что пригодятся огненной чародейке в обучении. Это время, когда оба лика, — Севрен вдруг развернул две части изображения, и они оказались не единым целом, а всего лишь половинами, смотрящими друг против друга, — глядят в разные стороны, время превращения силы в нечто иное.
  — Во что?
  — В то, с чем лучше не сталкиваться, особенно если иная сторона сильнее тебя.
  
  Камни мягко светились сквозь прозрачный лед, пока Бренн нес шкатулку по дворцу богини. Пришлось Стуже дожидаться своей очереди, прежде чем желаемое получить. Конечно, о том, что все утро на ученицу ушло, а после еще на два вызова и визит в одно из княжеств, богине знать явно не следовало. К ней все спешили, едва задание исполнят, так к чему разочаровывать снежную деву?
  Он шагнул в просторный зал, вновь бросил беглый взгляд в сторону кристалла и остался стоять, задумчиво созерцая ледяной трон.
  — Бренн… Ай! — неслышно явившись за его спиной, богиня тут же отпрыгнула от оскалившегося Эрхана, — ты зверя во дворец притащил? Фу!
  — Захотелось вожаку на ледяные палаты полюбоваться.
  Стужа скривилась и встала так, чтобы между ней и волком оказался заслон из ледяного лорда.
  — Только попробуй, — погрозила она пальцем, — мне еще одно платье порвать.
  Эрхан в ответ неуважительно клацнул зубами, но внимание богини уже приковалось к ледяному ларцу.
  — Принес! — хлопнула она в ладоши, а войд откинул крышку, позволяя ей оглядеть камни и, конечно же, быстро сосчитать все до одного.
  Как он и подозревал, богиня разглядела в пещере тридцать три самоцвета, а вот глазастая сорока приметила еще один.
  — Я ведь просила не просто камни, — притворно нахмурилась Стужа.
  Лорд выпустил из ладоней ларец, который тут же рассыпался сверкающими искрами, закружился в хороводе прозрачных снежинок и подхватил золотистые самоцветы, оттеняя магической синевой мягкое тепло и блеск каждого камня. Точно под руками умелого ювелира, плелся тонкий ободок, свивался в сложные детали, формируя крепления для каждого камушка по их величине и форме, складываясь в замысловатые узоры для камней поменьше. За мгновения вылепился в воздухе гармоничный рисунок чудесного ожерелья, достойного богини, а само оно обвило сверкающей гибкой змейкой тонкую шею.
  Стужа весело рассмеялась, оценив красивое зрелище. Оглядев себя в ледяном зеркале, она полюбовалась, как зачарованные камни придают ее внешности почти невыразимую прелесть, и довольно развернулась к Бренну.
  — Мой лорд вновь справился с заданием.
  И вновь богиня даже не поинтересовалась, пострадал ли кто во время выполнения этого задания и не случилось ли стычки между магами и чародеями за чудесные камни. Она просто наслаждалась отражением в зеркале и удовлетворенно улыбалась.
  — А теперь награда! — хлопнула Стужа в ладоши, и в руки войда упал золотой наборный пояс.
  Красивый, как и любой подарок богини, он явно служил не для того, чтобы просто им подпоясаться. Это был воинский пояс. По гладким драгоценным пластинам шла затейливая вязь орнамента — древние письмена, способные рассказать о подвигах воина, его заслугах и том положении, которое занимал одаренный бесценным подарком, лучше всяких слов. Каждая деталь кричала о доблести и отваге. Для не умеющих читать знаки о положении и силе рассказывали золотые пластины и сапфировая пряжка, любимый камень богини. Обережный пояс. Такой могла бы подарить возлюбленному мужу верная жена, но только богиня выплела его из золота, а не из красных нитей. Подарок, говоривший так много, но оттого менее желанный. В центре каждой круглой поверхности были искусно выбиты рисунки, и в этих изображениях войд узнал подвиги, совершенные во славу богини. Стужа сама застегнула подарок, не призывая на помощь магию.
  — Щедрый дар, богиня, — склонил он голову, — благодарю.
  Вместо ответа, она запрокинула голову и, обхватив лорда за плечи, поцеловала. Если бы не Эрхан, который мигом ухватился за подол лазурного платья, войд вряд ли бы сумел удержаться и не отвернуться от нежных губ.
  — Противный волк! — Стужа сама отшатнулась, а глаза ее загорелись таким гневом, что, не дожидаясь кары, которая могла обрушиться на мохнатую голову вожака, Бренн утянул волка в открывшийся снежный переход.
   Их вынесло на границу леса. Устало опустившись на снег, Бренн обнял зверя за шею, а Эрхан вдруг заскулил и попытался ткнуться носом в грудь войда.
  — Не скули, все в порядке, — жестче, чем обычно, сказал ледяной маг. А приметив тоску в волчьих глазах уже мягче, прилагая усилия, чтобы не схватиться за горло, повторил, — все в порядке, Эрхан.
  
  Устроившись у теплого огня в женском доме, я в очередной раз завела для любопытных мальчишек новую придуманную мной сказку. Предводительствовал над озорниками старый знакомый, который и повадился водить всю эту ватагу в наш дом каждый вечер. В первый раз подловил момент, когда я села возле камина просушить вымытые волосы. Весело вломился в главный зал и заявил: ‘Расскажи сказку, чародейка’. Уверенным тоном взрослого мага, видевшего перед собой девчонку, которая, конечно же, не посмеет отказать. Однако стоило лишь изломить брови и глянуть на него в ответ, как на Снежку смотрела, когда сестра намеревалась покапризничать, он тут же растерял свой уверенный вид и превратился в обычного ребенка с жалостливым выражением на открытой мордашке. Этот малец еще только обещал стать невозмутимым ледяным магом, наверное поэтому сердце и дрогнуло, а я повела свой рассказ.
  С тех пор почти традицией стало, сидя у камина и расчесывая непослушные кудри, сочинять для мальчишек новые сказки, ловить блеск доверчиво раскрытых глаз, радостные улыбки или подмечать нахмуренные брови, когда герою в очередной раз грозили всякими бедами, а потом сводить все к счастливому завершению и, закончив плести пушистую косу, проговорить: ‘Тут и сказке конец’. В этих моих выдумках у героев непременно получалось задуманное, а дети, конечно же, всему верили и сами готовы были хоть сейчас отправиться совершать такие же славные подвиги. Однако поскольку таковых еще не совершили, то по окончании истории начинали хвастать доблестью наставников.
  В этот вечер, закончив рассказ, я разогнала их пораньше, отправила в общую ученическую избу спать, а сама вышла на крыльцо. Вдохнуть хотелось морозного воздуха и еще раз подумать над произнесенными утром словами Севрена.
  В крепости было тихо, безлюдный двор освещала луна, белый снег мерцал в этом призрачном свете, даря то самое успокоение, какого не смогла найти среди четырех стен собственной комнаты. Обычно достаточно было просто добраться до подушки в конце вечера и закрыть глаза, чтобы забыться крепким сном, а сегодня не выходило. Впрочем, после той необъяснимой вспышки в доме войда, когда растопила его рисунки, я вновь стала плохо спать. Точнее уставшее тело не могло вырваться из оков, а душа металась беспокойно, заставляя меня то выныривать на поверхность озера снов, то вновь погружаться в зыбкие воды.
  Я склонила голову, поджала к груди колени и вздохнула, а потом что-то заставило меня насторожиться. Так, не меняя позы, я вскинула вверх глаза, почуяв ледяное дуновение. И мир будто перевернулся. Мгновенно проснувшийся огонь вспыхнул внутри и тяжело заворочался, глухо зарычал, а после зашипел, точно злая кошка. Я увидела войда.
  Узнала его во мраке лунной ночи, хотя он не был похож на себя, а еще не ощущался собой. Не могу этого объяснить, но будь я кошкой, шерсть встала бы дыбом на загривке.
  Сила сдернула меня с крыльца, повела следом за удаляющейся фигурой, которая перемещалась через двор и уже ступила в тень деревянных изб. Он шел к окраине крепости, туда, где был его собственный бревенчатый дом, шел как обычно, бесшумно и словно скользя по снегу, не оставляя следов… Почти как обычно. Его шаг казался тяжелым и медленным. Войд всегда перемещался стремительно, сейчас же выглядело так, словно на его плечи сгрузили что-то невероятно тяжелое, придавившее к земле, хотя он не сгибался, а ступал ровно. И еще шаги замедлялись.
  Я осознала, что ледяное дуновение, точно запах ведет меня за ним. И я почти крадусь, чуть сгорбившись, опустив плечи и стиснув кулаки. Говорят, есть волшебные ароматы, способные сбить путника с дороги, заманить в ловушку, и для меня таким ароматом сейчас стал этот горький вкус на языке, он свербил в носу, мне хотелось чихнуть, а в горле зудело.
  Сила пробежала по телу, я содрогнулась от огненного тока, но не задержалась на месте, кажется стала красться быстрее. Я не осознавала себя со стороны, но если бы могла, то поняла на что похоже это ощущение. На то самое первое, когда я услышала его голос, голос ледяного мага. Только теперь дар не причинял мне боли, поскольку тело было иным, но он вел меня подобно собачьему нюху, след в след, рыча неслышно в груди.
  Я кинулась, выставляя вперед скрюченные пальцы, не рассуждая, не думая, что делаю. Как тогда, когда впервые оставила на теле мага огненные ожоги. Бросилась, желая вцепиться в горло, грызть горький лед зубами, рвать когтями, крошить. И налетела грудью на вытянутую руку, ударилась, точно в стену, захрипела и упала на снег, и тут же оказалась вздернута на ноги и отброшена к стене, врезавшись в бревна острыми лопатками.
  — Нападаешь, чар-родейка, со спины?
  Ладонь упиралась в грудь, не позволяя мне вырваться. А глаза войда вспыхнули в темноте, полыхнули серебряным морозом, обдав кожу невыносимым холодом. И ‘чар-родейка’ маг прорычал так жутко, что в голове щелкнуло: ‘Бежать!’ Мигнуло и погасло, столь же резко, как затухает под колпачком пламя свечи. Однако я дернулась, желая вывернуться из-под переместившейся на плечо тяжелой руки, сбросить ее, и тотчас ударилась затылком о стену, а плечо хрустнуло под железными пальцами.
   — Чего хочеш-шь? — он шипел в такт шипению моей силы, которая плескала на раскаленные уголья огненного дара, заставляла меня вновь и вновь извиваться несмотря на бесполезные попытки освободиться.
  — Чувс-ствуешь, чародейка? Хочешь уничтожить?
  Ладонь выпустила плечо и перехватила руки, метнувшиеся к его лицу. Я желала расцарапать мерцающую в темноте кожу, которую будто устлали снегом, как и весь беленый двор.
  Он поднял меня на уровень собственных глаз, вот так, за руки, подвесив за запястья, точно на цепях. И ужас стал приходить на смену бешенства, сковывать меня, перетекая по воздуху от его горящих глаз, засветившихся белой пургой. Она заволокла нормальную человеческую радужку и зрачок, а кругом все медленно затягивалось плотным белым туманом.
  — Может снова в сердце огнем удариш-шь? Попробуй.
  И выпустил, развел ладони в стороны, открывая грудь, а я стекла по стене и едва смогла устоять на ногах.
  Он был на себя не похож, впрочем, как и я. Его подменили, и сила отреагировала на эту подмену яростью, а позже ужасом. Настоящим животным страхом, который заскулил внутри, заставляя меня сжаться. Я затаилась, как может затаиться любое живое существо, ощутив страшную грань. И сила замерла вместе со мной, потому что нарастало что-то там, в его душе. Оно рычало и колотилось в телесную оболочку, пробившись в слове ‘Чар-родейка’. Войд говорил похожим тоном однажды. В тот раз я ударила огнем в сердце.
  Ужас и ярость качали на бурных волнах, швыряли из стороны в сторону. Всплески силы двигали мной, а не я ими, и не выходило выплыть. Дар ощущал напротив лед, синий, мерцающий, морозный. Чем толще казался его слой, тем сильнее разгорался огонь, но придавленный взметавшейся в глазах напротив стужей, которая билась о прозрачную преграду, вновь опадал и снова пытался воспрять.
  — Молчиш-шь? Ударь!
  И этот удар станет для тебя последним, наверное мог бы добавить.
  — За что ты меня ненавидишь? — мой голос вырывался со свистом, отдаленно вторившим яростному шипению огня.
  Враг! Это ведь враг передо мной! Как я не замечала раньше, как могла не ощутить холода рвущейся наружу ненависти?
  — Я ненавижу огонь, чар-родейка! Твой огонь, часть тебя!
  Теперь я сама ударилась затылком о стену, отшатнувшись, когда он резко склонился ближе, леденя своим горящим взглядом.
  — Куда ты хотела ударить? — повторил медленно и с расстановкой. И я подняла руку и потянулась к его горлу, но не донесла, остановила на полпути. Ужас снова победил мой огонь. Пламя внутри ощущало лед именно там. Он застыл уродливыми кристаллами, не позволяя человеку, если в теле снежного лорда еще оставался человек, дышать. Мерзкий противный мне холод, который теперь заполнил и его глаза, отражая в них эти кристаллы.
  — Хочешь растопить? Растопи! Если сил хватит.
  Он сжал мою шею, резко привлекая вплотную, и пока смотрела в ужасе в его глаза, хрипло прошептал:
  — Поспорь с богиней, чародейка, согрей! — и прижался к губам.
  Оттолкнуть, упереться изо всех сил ладонями в его грудь и попробовать хотя бы сдвинуть. Нет. Не ускользнешь. Даже не уклонишься. Губы встретились, схлестнулись в поцелуе, в котором не могло идти речи о нежности. Словно целуешь врага, а враг отвечает тебе.
  Глаза закрылись, скрыв за темнотой снежную вьюгу. Ни ласки, ни сострадания в этом напоре. И всегда невозможно разные его поцелуи, меняются, как и сам ледяной лорд. Непредсказуемый, непонятный, пугающий, притягательный. Он приказал растопить, и я исступленно ответила на приказ. Больше не видя того, что повергало в ужас, отдалась своей силе. И ярость щедро плеснула на вновь запылавшие раскаленные камни. Пусть бы эта злость отравила его через мои губы, пусть бы также щипала, колола, разъедала едкой горечью кожу. Сила взбунтовалась, потекла по моему горлу, беснуясь огнем во рту, где и так горело от требовательного проникновения. Думаю, я вспыхнула вся разом, поскольку, не сумев перелиться в него, моя ярость встала между нами барьером и охватила все тело. Теперь я вцепилась в плечи мага не ради желания оттолкнуть, а из стремления придушить, если смогу, в своих объятиях.
  Враг, враг, враг! — стучало, кипело в охваченном яростью мозгу, билось в ушах и отчего-то стонало в сердце. — Враг? — уточнило оно, спросив лишь раз но так, что я растерялась. На миг упустила собственную ярость и злость и поддалась, уступила. Перестав сопротивляться, откинула голову на его ладонь, прекратила напрягать пальцы, которые больше не впивались, а легли на его плечи, и тут же ощутила свою силу иначе. Не огнем, а теплом, которое, перестав быть хищником, обратилось живительным напитком, перетекло наконец через мои губы в его, побежало ключевой водой по его горлу.
  Он дернулся, а я приникла ближе, крепко стиснув между пальцами снежные пряди на затылке. Ты хотел тепла? Так забери! Бери!
  Я слышала стон в его груди, я знала, как это больно, когда после мороза тело отмирает.
  Тебе больно маг?
  Приникнув тесно-тесно, отдавала свое тепло, лорд же давно отпустил мой затылок и упер ладони в стену позади. Как будто попал в капкан и оттого не в силах был двинуться. Я разомкнула поцелуй, чувствуя, что он не может сейчас помешать, и приникла к его горлу с необъяснимой жадностью. Обхватила шею ладонями, чувствуя тепло от своих губ, от своих рук. В его гортани еще плескался, прокатываясь вниз мой огонь, и встречался с жаром, что просачивался сквозь поры. Я лизнула языком, как кошка, провела по горлу, ощутив, как дернулся кадык, а маг запрокинул голову. Я едва не урчала от удовольствия и млела от ощущения, что тепло сталкивается с уродливыми кристаллами, обтекает их один за другим, безжалостно сламывает и стачивает острые края, смывает колючие грани, подобно воде, освобождая путь воздуху. И вкус на языке становился слаще.
  Сила радостно фыркнула от нового всплеска его боли и неслышного стона, родившегося внутри, которому вновь не дали прорваться крепко сцепленные губы.
  Нет, мой враг, я хочу слышать.
  Шея, подбородок, снова губы.
  Я разбила, знаю, что пробила лед, он теперь крошился легко, стал рыхлым и податливым. А руки, упиравшиеся в стену позади, вдруг сдавили крепко-крепко, сжались на моих плечах, а после оттолкнули, разорвав поцелуй.
  — Огненная кошка! — сказал негромко, — такова твоя сила, Весна?
  И еще тише:
  — Знала, что такой можешь быть?
  Разве я могла знать, если прежде подобного не вытворяла? Огонь без огня, так Бренн это называл? Теперь я четко уяснила, что он имел в виду. Огонь перекрывал собой все, превращал меня в другую девушку, как и его дар превращал войда в ледяного лорда.
  Мое дыхание теперь было тяжелым, но огонь уже не опалял, а сила напротив перестала грозно щериться, став привычно опасной и холодной.
  И теперь я увидела лед вокруг, невероятно толстый слой, который покрыл и дорожку, и бревна близлежащих домов. Мной это ощущалось так, что лед не просто затянул корочкой поверхность, а прошел сквозь землю и сквозь дерево. Захочешь разбить и не совладаешь. Запоздало тряхнуло жутким осознанием: ‘Что значат мои всплески силы против его?’ Что случилось бы, не выпусти он вьюгу нарочно в тот миг, когда упер ладони в стену позади меня? Тогда бы лед прошел сквозь тело одной чародейки, слишком неумелой, чтобы совладать с собственным даром, приструнить разошедшуюся огненную кошку и не позволить ей дразнить и злить ощерившегося снежного волка. Не было бы меня уже на свете. И здесь не как с ледяным духом, одной минуты хватило бы.
  Я дернулась и почувствовала, что отцовский полушубок примерз намертво. Едва удержала вскрик, когда войд схватил, точно котенка за шкирку, и рывком отодрал меня от стены. Полушубок хрустнул и обзавелся такой огромной прорехой на спине, которую уже не починить.
  Вьюга в глазах напротив погасла. Они стали почти привычными, как и голос, не злой, не шипящий, а тихий, без эмоций и чувств.
  — Научу ведь на свою голову.
  И словно вздохнул.
  — Зачем же взялся, коли огонь противен?
  — Затем, что хороший момент выбрала, чтоб настоять, — ответил и отвернулся. Не прибавил больше ни слова. Спокойно продолжил свой путь, словно по ровной тропинке шел, а не по обледенелому пути.
  Я взглядом его проводила, а когда сама шаг сделала, соскользнула вниз и растянулась на земле. Лед оказался ровнее, чем зеркало, пришлось едва ли не ползком обратно добираться.
  
  Искристое морозное утро началось с довольного визга за дверью женской избы. Я поскорее вышла на крыльцо, чтобы увидеть, как от раскрытых ворот вниз по обледенелому склону несется целая ватага мальчишек. Их наставники стояли неподалеку и, пряча улыбки, наблюдали за веселившимися учениками. Они их еще погоняют, но не забирать же у детворы радость утреннего катания.
  Быстро оглядев двор, я заметила, что ледяная дорожка осталась теперь только там, у ворот, а прочей, в руку толщиной (от запястья до локтя), наледи уже и след простыл.
  На заре войд времени не терял, быстро развеял следы собственной силы, оставив только вон ту горку, по которой теперь с визгом неслась вниз детвора. Даже самой захотелось, на них глядя, скатиться разочек к подножию холма.
  — Ну что замерла? — я повернулась на голос и увидела улыбающегося Сизара, — тебе войд велел на поле явиться, как проснешься.
  Князя тоже забавляла детская возня и сегодня он обратился ко мне совершенно спокойно, а не как в последнее время, задумчиво, чуточку напряженно. Я и видеть его стала реже, все больше Севрен разные вещи рассказывал, а Сизар часто отлучался по делам и подключался к моему обучению, когда друга требовалось подменить.
  — Там теперь легко не спустишься, — кивнула на раскрытые ворота.
  — А ты скатись, — рассмеялся князь.

Глава 12.

  Предупреждал меня Севрен и ведь не просто так. Он знал, что теперь начнется, вот и подсказал, я же тогда не взяла на себя труд задуматься. Нынче на раздумья времени не имела, как и на все остальное. Из мыслей в голове только одна билась, и хотелось ее не высказать, а провыть.
  ‘Пожалей!’ — стучало в висках и разливалось в красном мареве, занавесившем глаза. Хотелось подползти к войду, вцепиться в жесткую ткань штанов и завыть в голос, умоляя дать мне передышку.
  Но: ‘Войд у нас совсем жалости не ведает к ученикам’, — говорила Белонега и говорила не просто так. Вечность тренировок спустя я, наконец, уяснила, что просить бесполезно. Теперь каждый день для меня заканчивался, едва начавшись, поскольку после наших учений я уже была ни на что не годна. Войд учил использовать силу.
  ‘Пожалей’, — так и не произнесла это слово, рухнув, точно подкошенная на колени. Уперлась ладонями в снег, который утром еще хрустел под пальцами здесь, на снежном поле, а в иных местах и даже лесу на прогалинах уже подтаивал, открывая взгляду темную землю.
  В бок ткнулся носом Эрхан, подбадривая, понукая поскорее встать на ноги, потому что войд долго ждать не будет, ударит опять, а если не успею закрыться, то буду стонать весь день на лавке, не чая найти покой, желая, чтобы лекарство Белонеги совсем-совсем чувствительность забрало, потому что эту пытку телесную выносить невозможно.
  — Поднимайся!
  Ровный голос, как первое предупреждение. А второго не будет, потому что сразу последует удар. И я встала. На дрожащие, трясущиеся ноги, но встала. ‘А прежде ведь не поднималась’, — мелькнула и исчезла мысль, когда войд качнул головой: ‘Нет, опусти руки ниже, следи, куда я направляю удар’. Если бы еще за мутной красной пеленой я могла уследить за его ладонями, за мерцающими полупрозрачными сгустками — скоплениями снежной силы. Сизар называл их снежками, а Белонега смазывала лиловые синяки по всему телу какой-то особенной мазью.
  Я сжала зубы, взгляд немного прояснился.
  Взмах, удар.
  — Уклоняйся!
  Испуганное, измученное тело выгнулось, убегая от очередной порции боли.
  — Принимай! — я выпрямилась быстрее, чем сама успела сообразить, выставляя запылавшие жаром ладони, едва успев ухватить этот сгусток и рассеять его до того, как ударит в грудь или лицо, выбив воздух, лишив возможности дышать.
  — Бей!
  Почувствовать жар отдельно от ладоней, сформировать такой же снежок, только горячий, оттолкнуть и направить хаотично, не целясь, потому что спешу, потому что боюсь не успеть, иначе его сила ударит и сметет меня.
  Он отбил, с легкостью, с какой никогда не могла отбить его ударов, и вновь покачал головой.
  — Снова.
  ‘Это всего лишь снежки, скажи спасибо, что он мечом тебя не гоняет’, — говорил мне, подбадривая, Севрен.
  Спасибо, войд и сжалься. Хоть на мгновение, хоть на минуточку, позволь разочек вдохнуть полной грудью, разогнуть закоченевшую спину и сведенные в судороге руки.
  ‘Сгустки силы, лишь начало, — добавлял Севрен, — с помощью дара ты научишься формировать что-то мощнее. Как тебе плети или молнии?’
  О чем он говорил, если вызвать даже такой шарик требовало от меня невероятных усилий? Хотя, кажется, прежде он не выходил таким ровным и не складывался в ладони за долю мгновения? Или нет? По-моему, прежде он напоминал какую-то грушу, то и дело норовившую потерять форму, а потому даже не долетавшую до цели. Она формировалась в руке слишком долго, а потом рассыпалась в воздухе. А сам войд? Он ведь прежде как будто давал больше времени на удар. Или нет? Он ждал, пока я сформирую ту грушу или бил также быстро, как сейчас?
  Уклонилась, выгнулась, отпрыгнула. Ведь невозможно терпеть боль до бесконечности, ведь рано или поздно проснется злость и желание ответить. Если кошку дернуть за хвост, она зашипит и выпустит когти. Да, я научилась выпускать свой дар, от простых попыток растопить магический лед, до умения формировать небольшие сгустки силы для нападения и обороны. Разбить таким шаром летящий в меня снежок, от попадания которого, сперва парализует невыносимой болью и снова уронит на снег, казалось сперва невозможной задачей. Как уследить, куда войд метит и готовится нанести очередной удар? Я должна была предугадывать будущую муку в только начинающемся движении мышц.
  — Бей!
  Вновь замахнулась и тут же свалилась на снег, скорчившись от боли в животе.
  — Умей нанести удар, не открываясь тому, кто намерен тебя убить.
  Я загребла ладонью холодный снег, отерла горевшее лицо о колючий покров и принялась вновь подниматься на ноги, уже зная, что услышу: ‘Снова’.
  
  Эрхан до крепости опять возил на спине, а оба моих других наставника, закончив к тому времени гонять собственных учеников, вновь принимали у ворот и несли в дом Севрена. Укладывали на лавку и, чтобы впустую на ней не лежала, принимались ошибки пояснять. Севрен всякий раз говорил о том, как следовало правильно уклониться или ударить. Белонега поила отваром, после которого тело немело, а боль отступала. Сизар же демонстрировал все со стороны с помощью удивительных своих снежных картинок. Он вновь стал реже отлучаться из крепости и пытался меня развлекать, потому что уныние росло день ото дня. Один раз, когда отлучиться выпало Севрену, князь сам донес меня до избы, но вместо того, чтобы уложить на лавку, усадил на колени и спросил: ‘Хочешь, Весса, сказку расскажу про одного войда и двух его учеников, тогда еще не князей?’
  ‘Хочу’, — ответила ему и даже вырываться не стала, устроилась удобно и прислушалась. А он начал говорить. Сперва завел речь об одном молодом снежном маге, у которого была невеста. Девушку маг любил столь крепко, что упорно не замечал всего, о чем бы давно догадались посторонние. Семьи этот юноша не имел, а чужих привык не слушать, полагаясь во всем на собственное мнение. Но какое мнение может быть у влюбленного? Говорят, прозрел лишь тогда, когда сбежала его нареченная с любовником, обокрав доверчивого юношу до нитки. Пришлось ему заложить все ценное, что в ту пору имел, но от ростовщиков это его не спасло. Очутился снежный маг на улице, познал ту сторону жизни, которой лучше вовсе не знать. Из состоятельного и воспитанного юноши обратился он бездомным нищим. Однако злобным колдуном, готовым за плату, вершить беззаконие, так и не стал. Силой своей во вред людям не пользовался, хотя мог. Позволил бы дар ему прокормиться нечестным путем, но маг не рисковал и на обманные дела не соглашался.
  — Очернить собственный дар, — рассказывал Сизар, — просто, однако самому при этом остаться человеком едва ли удастся.
  — А какая доля таких колдунов ждет?
  — Бренн поймает рано или поздно, а доля — смерть.
  — И юноша знал?
  — О наказании за чернокнижие каждый знает, правда, все равно находятся смельчаки или озлобившиеся.
  — Значит, после всего маг не озлобился?
  — Зол он был лишь на тех, кто его обманул. И эта ярость довела его до греха. Всякий снежный маг получает возможность хоть раз в жизни лицезреть богиню. Она озаряет нас своим благословением, когда дар обретает высшую силу. Стужа предлагает каждому желание и плату за него. Можно воспользоваться, можно отказаться. Севрен воспользовался.
  Князь вздохнул, впервые назвав имя друга.
  — Наказания попросил? — от волнения сомкнув пальцы на тонкой ткани светлой рубашки, я с нетерпением ждала продолжения.
  — Попросил. Она и наказала.
  — И он что?
  — Богиня позволила ему увидеть последствия этого наказания. Скажу тебе, Весса, что хотя минуло с той поры много лет, Севрен по сей день забыть не может. Однажды, не помню за каким по счету кубком медовухи, он мне сказал: ‘Не могу простить себе той ошибки. Лучше бы с миром отпустил’. Стужа его после, конечно, поцелуем одарила. Пропал князь, влюбился в богиню, но все же клятву свою помнит и держит. Может, по этой причине он Бренну приглянулся, когда явился в крепость, чтобы вызвать войда на бой.
  — Зачем на бой?
  — Во славу богини, а как же иначе? Все мы дураками становимся, стоит Стуже поманить. А ее все эти поединки и проявления любви забавляют.
  — Как же так? — я даже привстала чуть-чуть у него на коленях, — разве не должна она быть недовольна, что ее фаворита другие убить пытаются?
  — А ты попробуй Бренна убей, — хмыкнул князь, а я припомнила сегодняшний урок и осознала всю глупость вопроса.
  — Стуже покоя не дает, что войд единственный, кто смог с себя ее чары сбросить. Как он этого добился, хотелось бы и нам знать. Вот богиня и бесится. Не упускает случая Бренна уколоть побольнее. А то и управлять пытается. Вдохнуть в него побольше собственной злости и ярости за подобное равнодушие. Он в такие дни сам на себя не похож, а мы стараемся под руку не попадаться. До тех пор длится, пока он снова с ее магией не справится.
  Я мигом припомнила колючие кристаллы чужого злого льда в горле у войда, которые ему дышать не давали, его боль, которая так взметала и напугала мою силу. Вот что это было — подарок богини. Хорош же дар!
  — А про второго расскажи, Сизар. Про второго ученика. Как он к войду попал?
  — Ну тот ученик всегда отличался собственными успехами. Происхождение, конечно, не столь хорошее, как у первого, но все же благодаря дару он нашел себе славного наставника.
  Конечно, самолюбивый князь не упустил возможности прихвастнуть, описывая собственные достижения, что вызвало у меня улыбку. Сизар всегда развеселить умел. В отличие от спокойного и серьезного Севрена, он любил пошутить. А еще умел находить подходящие слова, чтобы представить мои поражения в ином, более радужном свете. Вот и сейчас отвлек от печальных мыслей своей историей. И ведь хорошо отвлек, я даже против крепких княжеских объятий позабыла протестовать.
  — И настолько он был умел, что решил будто может теперь даже ледяного лорда на поединок вызвать. А что? Если вызовет и победит, то займет его место.
  — А Стужа как же? Разве она не явилась к этому магу, когда его дар стал достаточно силен?
  — Явилась. Она, собственно, на тот поединок и надоумила. Обещала дать столько силы, чтобы победить лорда сумел. Говорила, будто злит тот ее своим неповиновением, но сильнее никого не сыскать.
  — И что маг? — я даже дыхание затаила.
  — Уши развесил он, что ж еще. На богиню глаз положил. Ей поцелуй предлагать не пришлось, он сам пытался снежную деву соблазнить.
  Сизар хмыкнул и крепче прижал меня к себе. Однако погладить, как прежде, будто ненароком по бедру позабыл и задумчиво поглядел в окно.
  — Умеет богиня подарить памятную ночь, умеет стать незабываемой и превратить в покорного раба даже того, кто всегда больше любил свободу. Я очень быстро отыскал крепость и бросил вызов лорду.
  — А он что?
  — Будто ты Бренна не знаешь. Я пришел, весь такой гордый выбором богини, переполненный силой, что Стужа в меня вдохнула, и готовый с полным правом примерить алмазный венец власти.
  — И?
  — Он посмотрел на меня, на меч в моих руках, настоящий ледяной, искрящийся силой, так, как на обычную палку глядят, и сказал: ‘Больно гонору много, сперва остынь, а после сразимся. Иначе ведь покалечишься ненароком’. И приморозил меня на неделю за воротами.
  Сизар расхохотался так весело и заразительно, что я тоже засмеялась.
  — Ты разве не обиделся? — спросила удивленно, когда он успокоился. Ведь норов княжеский мне был известен.
  — Я в бешенстве был. Первый день, второй, на третий задумался, как же при всей своей силе, которой богиня наделила, оказался слабее войда. В общем, недели на осознание хватило. Когда Бренн меня разморозил и сказал, что теперь я точно к поединку готов, попросил его меня на службу принять.
  — А он?
  — Он взял и князем сделал, представляешь?
  Сизар уткнулся с мои волосы и вздохнул, а я затаилась, вдруг ощутив, что его руки очень крепко меня держат и я, пожалуй, напрасно не сделала попытки слезть с его коленок. Князь, конечно, мое напряжение ощутил. Он всегда такое тонко чувствовал. Снова вздохнул громко и переложил меня на лавку. Поднялся и поглядел пристально:
  — Вот доведешь до греха, Весска!
  — До какого греха? — я подтянула коленки к груди и обхватила их ладонями.
  — Утащу тебя из крепости к себе в княжество и научу, для чего боги деве огненную красоту даровали. И так уже из-за тебя больше дел переделал, чем за полгода до этого.
  Я покраснела, осознав, отчего князь стал часто перекладывать обязанности наставника на Севрена, а со мной пытался реже видеться.
  — Хоть бы выбрала кого! А то ведь не смотришь на остальных, мне надежду даришь.
  — Не на кого мне смотреть, — опустив ресницы, приглушенно ответила, — после занятий у войда такая пелена перед глазами встает, что ни зги не видно.
  Он качнул головой, я знала, и решительно вышел за дверь, не закончив свой рассказ о том, каково же пришлось ученикам в обучении у войда. Хотя что там рассказывать, если оба они, и Севрен, и Сизар, заявляли, будто меня Бренн жалеет.
  
  Думаю, я бы все равно однажды пала духом, несмотря на поддержку князей. Уж как я училась силой своей пользоваться, как я старалась подчинить этот внутренний жар, так щедро плещущий в моменты, когда его особо не просят, и испуганным котенком прячущийся внутри, едва только войд на урок позовет. Как порой из человека клещами слова вытягиваешь, так из меня ледяной лорд тянул на свет чародейскую магию. Заставлял не просто выманивать, но форму ей придавать, а она, упрямая, едва-едва меня слушалась. Ей прятаться больше нравилось. Той огненной кошкой, какую войд успел приметить, больше эту силу не ощущала. Кажется, она, как и я, боялась совсем разонравиться сильному снежному волку, так явно чувствуя его превосходство. Не рисковала больше дразнить, единожды ощутив, что в тот раз он мог убить ее одним лишь ударом. А лорд все равно заставлял урок за уроком, мучил и меня, и ее.
  В тот день Бренн снова поставил перед собой и опять учил давать отпор. Но как ни старалась, не выходило дотянуться. Это стало такой навязчивой идеей, что наши уроки уже снились мне по ночам, заставляя мучиться от собственного бессилия. И вот напряглось что-то в душе, натянулось струной, вот-вот лопнет, то ли слезами прольется, то ли криком. Даже руки задрожали. Издевается он надо мной, что ли? Ведь знает, не ровня ему по силам. Так зачем каждый день жилы из меня тянет? Всхлипнула, кусая дрожащие губы, и на таких вот мыслях ухватила тонкую ленту своей силы, вытянула и хлестнула со всей досады, со всей злости и беспомощности своей, а он вздрогнул.
  Широко раскрытыми, ничего не понимающими глазами смотрела на тонкий разрез посреди широкой груди, неровный, чуть наискосок, рассекший светлую рубашку. Края ее вдруг заледенели, а я увидела отчетливый длинный ожог на золотистой коже. Не передать словами весь мой ужас в тот миг. Лента мигом истаяла в руке, я прижала ладони к щекам, во все глаза глядя, как он опускает голову, смотрит на затягивающуюся белой корочкой рану, а уголки губ отчего-то изгибаются в холодной усмешке.
  — Молодец, — это первая похвала, которую за все время от него услышала. И махнул рукой Эрхану, подзывая снежного вожака.
  — Вези чародейку в крепость, на сегодня закончен урок.
  Помню, что, не смея поверить собственным словам, рассказывала князьям об этом нашем занятии, сбивчиво, глотая окончания фраз, пыталась описать, какой замах я сделала, как так вышло, что его рука взметнулась на секунду позже и запоздала перехватить мою ленту.
  — Ты выбрала правильную форму, — Севрен похвалил, — лента — это прообраз плети, она почти также хлестко и быстро бьет, только она шире.
  Сизар покрутил ладонями, оживляя снежную картинку.
  — Она Бренна ослепила на миг, — сказал он другу, демонстрируя, как моя лента, изогнувшись в воздухе, сверкнула широким атласным боком, и войд на долю мгновения прикрыл глаза и всего на секунду позже вскинул в защитном жесте ладони. — Весска, ты и правда молодец.
  Он взъерошил мне волосы и вдруг громко чмокнул в щеку и, наверное, дотянулся бы еще до второй, кабы Севрен не перетянул на свою сторону, обняв крепко за плечи и радуясь столь же искренне, как и его друг.
  — Такого даже нам не удавалось ни разу. Ты, Весса, настоящий талант, которому только веры в себя недоставало. Считай, сами боги привели тебя в крепость, не дали загубить в себе великую чародейку.
  
  — Сколько я уже здесь? — спросила Белонегу, помогая той месить тесто. Оно складывалось и приминалось послушно, хотя я даже не касалась мягкого бока ладонями, я просто подносила их ближе. И оно не зажаривалось в моих руках. Получалось почти как у Игны с ее снежной магией (хотя у той все же более ладно выходило). И когда вышло научиться?
  — Ты что же, посчитать хочешь? — улыбнулась мне красавица. — Сама знаешь, в крепости и в зачарованном лесу пространство обманчиво, как и время. Оно здесь войду послушно. Помнишь недавнюю ярмарку и молодцев, которые за гостинцами на столб влезали?
  — Помню.
  — Сизар тогда для тебя все коробки с подарками снял.
  Я хмыкнула, потому что князь единственный долез до верхушки смазанного маслом столба, а после клялся, что силой даже не пользовался. Городские молодцы не смогли добраться, съезжая, кто с середины, кто почти с самого верха, а он удержался. Хотя почему я в его силах сомневаюсь? Ему без снежной магии их достанет. Вон как девицы краснели смущенно, но не отводили от скинувшего рубашку князя блестевших глаз, от мускулов его, которые крепче стальных казались. Напрягались, удерживая хозяина на скользком столбе.
  — Так вот, разве в вашей деревне никогда зиму не провожали?
  — Почему же? — я задумалась, вспомнила о гуляниях и угощениях. Тогда сразу несколько лесных деревень вместе сходились, накрывались общие столы, правда столбов никто не ставил, подарки на них не вешал.
  — Ну вот и подумай, сколько минуло с той поры, как ты сюда пришла. Уж даже не месяц и не два в крепости живешь.
  Она вздохнула и глянула почему-то в окно.
  — А он ведь держит пока… — выдохнула не договорив.
  Поняв, что продолжать Белонега не желает, не стала мучить расспросами, о чем она умолчала, тем более в этот момент к нам вошла Игна. В присутствии именно этой магини у меня всегда как-то терялся дар речи. Если даже с Севериной иногда выходило перекинуться парой слов, то с черноволосой магичкой мы находились в состоянии молчаливой вражды. Почему так? Я не могла ответить. Просто она не принимала меня и все.
  А ведь муж Игны погиб случайно, в этом не было вины чародеев, что я уже начала подозревать. Он ушел за иную грань, когда маги загоняли злобных карликовых снежней в те норы, из которых они вздумали выбраться. Шустрые, верткие и очень кусачие, эти обитатели горных ущелий вдруг надумали вылезти из своих укрытий, когда в горе случился разлом. Видимо, захотелось сделать гадость живущим поблизости от гор людям, скатить на притаившиеся внизу домики тяжелые камни.
  Как и ледяные великаны, снежни были случайными созданиями Природы и редко покидали свои укрытия, но если выходили, без вмешательства магов бывало не обойтись. Больно вредными рождались на свет эти существа. Благодаря тому, что у Бренна было так заведено, и повсюду в северных землях, даже в самых отдаленных местностях, рассредоточились те, кто мог донести о любых происшествиях, в крепость новости долетали в мгновение ока, а маги успевали предотвратить удар. Однако во все времена уж так сложилось, что без трагических случайностей ни одна служба на благо людей не обходилась. Мужа Игны столкнул в расщелину покрытый серой шерстью, ощерившийся сотней мелких острых зубов снежень. Все произошло слишком быстро, мага просто не успели спасти. Ну а войд тоже не везде мог поспеть, он ведь один такой, а идеальных копий себя отчего-то до сих пор не слепил. Потому существовали повсюду отряды магов и были проложены тропы в пространстве во все уголки Северных земель.
  А еще существовали переходы, которые умел открывать только лорд. Они были настолько удивительной вещью, что пожалуй отделаться парой фраз о них будет невозможно и лучше отложить до лучшей поры описание того случая, когда я нырнула за войдом в один из переходов, а пока уделить время Игне. Именно магиня умудрилась раскрыть мне глаза на собственное небывалое везение.
  Зайдя в кухню и увидев, как я балуюсь с тестом, она лишь хмыкнула и отошла к печи, чтобы помочь Белонеге достать из теплушки румяные караваи. Пышные и вкусные на радость нашим воинам, которым сегодня выпало, ни много ни мало, отправиться в самый дальний уголок Северных земель. Туда, где кончалась твердь и всегда мерзлую землю лизали волны Вечного океана. По слухам, людям в том холоде было вовсе не выжить, а потому кроме магов в той стороне никто никогда не бывал. Зато водились у края земли совершенно удивительные магические звери. Подобно человеку, устраивали они себе дома, селились стаями или парами. Однако когда приходил на их земли недруг, животные, которых в деревне, подобной моей, знали лишь из легенд и почитали за священных, защищали себя не хуже одичавших снежней. Тогда приходили к нам волны холода, докатываясь до самой Зимнелетки и стопорясь на границе лишь благодаря объединенному теплу чародеев. Впрочем, порой и их чародейским посевам доставалось. Гибли тонкие ростки на корню, не давали урожай. А огненные волшебники, понятно, возмущались, хотя земля у Вечного океана считалась ничейной, но именно от магов требовали наводить там порядок, усмирять волшебных созданий и избавлять их от хищников.
  — Что ты хмыкаешь, Игна, — беззлобно начала Нега, — Весса молодец, вон как научилась справляться. А ведь не так давно плакала, что никогда магией не овладеет. Шутка ли, самого войда умудрилась достать.
  — Ага, — вновь хмыкнула магиня, — войда достать.
  И так она это произнесла, что я насторожилась, невольно отпустила тесто, и оно мягко шмякнулось на столешницу.
  Нега бросила взгляд в мою сторону и нахмурилась.
  — Тебе лишь бы охаять. Что сейчас не так? Опять не с той ноги поднялась? Или всю ночь сугробы у богатого дома разметала? Умаялась?
  — А кого я трогаю? — возмутилась магичка, — Вы же сами покоя не даете. Весса то, Весса это. Что вы с чародейкой носитесь? Ты, князья, сам войд. Вот ему какой прок с огненной? Нет же, лично взялся учить. Можно подумать, он ночи с ней так жаждет, аж невмоготу! С раскрасавицей этакой. И покрасивее ее зубы себе на этой стезе обломали.
  — Змея ты Игна, вот как есть. И сила твоя змеиная.
  — Будто кто из нас облик силы выбирает, — ничуточки не обиделась магиня. — Уж как проявит себя. Чем тебе снежный змей плох, Белонега? Его гибкости и верткости только позавидовать. Не то что у других, неповоротливых, с косыми ударами.
  — Тише ты! — шикнула Нега.
  — Да хватит уже, право слово! — и не подумала успокоиться черноволосая магиня. Щеки ее раскраснелись, глаза сверкали, а черная коса будто и правду змеилась за спиной. — Ты ее за кого принимаешь, за собственное дитя, которого тебе боги не дали?
  Я видела, как Нега побледнела. Открыла рот, но и полсловечка не выдавила. И это всегда скорая на ответ и на дело красавица, вот уж за кем никогда не заржавело бы. Однако сейчас стояла, поднеся пышную руку к груди, и молчала, силясь не кусать губы.
  Наверное, все, кто в ту пору на кухне был, кто этот спор унизительный слышал, удивились, когда пышный бесформенный кусок теста подлетел со столешницы и шлепнул со всей своей мягкой силы в лицо снежной магини. Она и сама поразилась дальше некуда. Я видела, как черноволоска сжала кулаки и прищурилась, а тесто, что я любовно месила все это время, собираясь испечь рыбный пирог и угостить им князей, а может, если повезет, подложить ароматный кусочек на вечно полную тарелку войда, распалось ледяными кусками у ног Игны.
  — А ты, значит, не только тех бить умеешь, кто нарочно тебе открывается? Неужто правда веришь, будто сама ледяного лорда лентой поперек груди вытянула? Ох уж как меня Северина слезами достала о том, что он из-за тебя огонь терпит, а шрамов от твоей магии уже больше, чем от всех его прочих боев. Ты бьешь, не умея рассчитать свою силу. Дура! Причем полная. Он только затем себя коснуться позволяет, чтобы такую идиотку хоть чему-то научить. Ты умудрилась дойти до крепости, умудрилась требовать принять тебя сюда, а он вынужден был плату предложить. Таков закон. А иначе давно перевелись бы ученики, коли наставники выбирали бы только угодных. Но в любом ином случае не видеть тебе этих мест, как своих ушей. И не высшие силы тебя направляли, как некоторые шибко умные здесь заявляют, а собственная дурость. Просто угадала, как себя вести, дорогу случайно отыскала, вот и все. Нет в тебе задатков, ничего в тебе нет. Пустышка!
  Я ее удар по движение пальцев распознала, по взгляду прищуренных глаз. Отшатнулась, закрылась так быстро, что успела избежать ядовитых уколов снежных клыков, но не хлестнула в ответ, не призвала на помощь свою подросшую кошку, которая уже выгнула дугой мою спину и силилась зашипеть сквозь стиснутые зубы. Войд не любил женских ссор и не выносил, если девки друг другу в косы вцеплялись. Пусть бы и шла такая драка с помощью магии.
  — Ничья, — презрительно подвела итог магиня, оценив золотистую линию гибкого заслона, дрожавшую в воздухе напротив моей груди. И, пнув ногой ледяной кусок бывшего теста, резко развернулась и вышла из кухни. А я выдохнула и опустила ладони, глядя на них беспомощно и недоверчиво. Ведь тело среагировало быстрее, чем успела даже подумать.
  
  Хотела я рассказать про переходы, которые только снежный лорд сотворить мог. Хотя, пожалуй, Стужа и Яр тоже с легкостью сквозь пространство шагали. Я прежде размышляла, может ли в такую мерцающую пелену обычный человек войти, а Сизар и Севрен поведали, как в первый раз меня повстречали. В лесу, к дереву привязанной и обледенелой. Они говорили, что в ту пору учеников своих в поле гоняли, а войд присматривался к очередному желающему ему вызов бросить. Хорошие воины ведь потому в крепости не переводились, что Стужа исправно любимому фавориту избранников подбрасывала. А уж он отделить зерна от плевел хорошо умел.
  ‘И вот, — говорил Сизар, — когда этот вновь прибывший уже и меч достал и вовсю начал им размахивать, Бренн взял и от него отвернулся. У меня даже зубы свело, так крепко их сжал. Ведь нельзя подобным дуракам спину подставлять. Только войд очертил вдруг рукой круг’. Севрен тут же пояснил, что лорд обычно так переходы строил. И вызов был явно не из простых, раз Бренн небрежением своим оскорбил очередного избранника. По этой причине и стало им любопытно все разузнать. Хотя, я думаю, именно Сизар первый в пространственный колодец прыгнул, а мальчишка, не менее любопытный, чем князь, тут же за ним увязался. Севрен точно последним пошел, поскольку этих двоих оставить без присмотра не мог.
  Про меня говорить, что больно любопытная, никто бы не стал. Любознательность свою я редко проявляла, но не потому что неинтересно, а из желания не мозолить глаза и не раздражать. Однако же именно в тот день я не выдержала.
  Едва-едва закончила разминку с волками и подскакала к ожидавшему на пеньке войду, как он вдруг поднялся. Не посмотрев на меня, очертил рукой круг и шагнул в слегка замерцавший воздух. Я влетела следом, не успев задуматься, с какой стати несусь, если он меня даже не звал.
  Проход закрыться не успел, пропустил меня, а выпасть довелось на заснеженной горной вершине. Точнее это была середина горы, потому что пики уходили ввысь, а внизу у подножия виднелись крохотные домики. Небо яркое и морозное висело столь низко, что можно было дотянуться до лазурной выси ладонью, а щеки мигом прихватило колючим холодком. Вид казался до невозможного мирным и красивым. Я даже не поняла, с чего мы вдруг здесь оказались, но тут услышала гул.
  Никогда прежде не доводилось наблюдать, как снежная лавина сходит вниз, скатываясь по гладкому горному боку и походя сметает все на своем пути. Страх меня бросил к войду в один миг. Я рванулась к нему, стоявшему лицом к этой ревущей и бурлящей массе, и спряталась за спиной, да еще вцепилась крепко в рубашку, грозясь ее порвать.
  Ведь сметет сейчас. Обрушится шквал и раздавит точно мелких букашек. Неужели возможно такое остановить? Разве есть сила, способная противостоять неудержимой природной стихии? Я прижалась всем телом к войду, а он вытянул вперед обе руки. Маг так мирно стоял, даже не шевелился, что только его спокойствие и не давало мне сорваться в бессмысленный бег вниз по склону. Ведь даже раскаяться не успела, что опрометчиво сунулась за ним в переход, как нас почти накрыло лавиной. Снежная пена маячила, кажется, на расстоянии вытянутой руки, а лица коснулся смертельный снежный туман. Дрожь склона под ногами уронила меня на колени, но я продолжала крепко цепляться за сапоги войда и не могла отвести глаз от бурлящей белоснежной шапки и гребней, взметающихся над волной, так сокрушительно летящей прямо на нас.
  А еще внизу были люди. Я успела заметить черные точки, мечущиеся между крохотными домами. Это они призвали ледяного лорда, надеясь на помощь, надеясь на чудо. Ведь в любом случае эти люди уже не успевали уйти.
  Раз!
  И мощная волна, совершенно невидимая глазу, рванулась навстречу беспощадной лавине.
  Два!
  И снежная масса оказалась разрублена пополам, подобная куску мягкого масла с вошедшим в него ножом.
  Три!
  И рычаще-ревущая махина с ужасающим грохотом понеслась дальше, разделившись на две половины. Уводимая силой, неожиданно превзошедшей ее мощь, она потекла к тем расщелинам, где вместо домов были лишь деревья да камни. Точно гладкая лента, разрезанная посередине и растянутая в обе стороны. Она промчалась мимо нас, рассыпаясь на части, делясь и крошась и, подобно воде, стекая с боков горы, но обходя своим неумолимым вниманием крохотный городок.
  Признаться, я подняться не смогла. Только развернулась всем телом, глядя на поселение и точки, вдруг замершие на одном месте. Кажется, они, подобно мне, упали на колени и смотрели теперь вверх. Возможно, даже не видели нас на этом припорошенном снежной пылью склоне.
  Выплеск ледяной силы закружил разум и погрузил меня в состояние, какое наступает после резкого удара по голове. Перед глазами поплыли разноцветные круги. Я выпустила ноги войда и схватилась за голову, сжимая ноющие виски, а Сердце Стужи повернулся лицом к подножию, посмотрел на застывшие темные точки и протянул руки теперь в их сторону.
  Я вспомнила, что сила всегда требует платы. Но вряд ли в людях, которые обитали в том маленьком городке, была хоть какая-то магия. Обычные селяне, подобные тем, что жили в моей деревне. Что они могли дать в оплату за свое спасение? Они могли предложить лишь то, что снежные маги называли жизненной энергией — силу биения сердец, жар своего дыхания, радость счастливого избавления и надежду встретить новый день.
  — Войд, — я снова потянулась к нему, — не нужно, пожалуйста.
  Я прекрасно понимала, что сила требует платы. Немедленной и мгновенной. Она выполнила то, ради чего к ней обратились, отвела беду, но теперь озеро необходимо наполнить. Однако же если там, внизу, были больные? Те, кто совсем слаб здоровьем. Дети и старики, которым их жизненная энергия позволяла преодолеть болезнь. Что станет с ними, когда столь нужные крохи силы вырвутся изо рта теплым дыханием и потянутся ввысь, полетят сюда, к протянутым к подножию горы ладоням?
  — Не стоит, пожалуйста, возьми мою силу. Позволь расплатиться за тех, кому их энергия нужнее.
  Я не думала, что он ответит. Я даже не могла решиться посмотреть в затянутые белой вьюгой светящиеся глаза. Мне было страшно и ужасно холодно. Теплый огонь преданно льнул к рукам, животу, горлу, грел меня, сам опасаясь быть замеченным, схваченным и вытянутым наружу в безжалостный мороз. Но все же я предложила и не ждала, что лорд ответит: ‘Не ты звала, не тебе платить’. Он ответил по-чужому, как страшный незнакомец, который вовсе не человек и никогда не поймет того, что доступно лишь человеку. Мне казалось, лорд не ведал жалости, но может ее не ведала его сила?
  Когда он снова очертил в воздухе круг и оглянулся на меня, сидящую на снегу, обхватившую колени руками, то коротко велел: ‘Идем, если не желаешь здесь остаться’. А на поле, когда пришлось встать перед ним, ссутулившись и опустив голову, готовясь к тому, что сейчас еще придется выдержать урок, он вдруг подошел ближе и взял меня за плечи. Встряхнул, заставив посмотреть на себя, и не зло, не гневно и даже без раздражения, а как-то устало и тихо сказал: ‘Никто не умер, чародейка. Приди в себя. А в следующий раз не прыгай туда, куда не приглашали’.
   Прозвучало не в поучение, не в наказание, а будто пояснением. Не готова увидеть, боишься принять нечто столь мощное и страшное, не суйся вслепую, не играй с судьбой. Мне и не хотелось играть. Мне хотелось ощутить в себе силы, но их не было, а была слабость. Еще потребность встряхнуться и скинуть с себя испытанный страх и горечь, когда со всей ясностью ощутила, что он совсем чужой и далекий, что близким никогда не станет, слишком велика пропасть. И выпрямилась, посмотрела в его лицо, приказав себе не бояться, и сказала: «Прости, войд, и спасибо за науку». А в ответ его рука прошлась по волосам, ровно так, легко, я едва сдержалась, как и в прошлый раз, чтобы не схватиться за ладонь, не прижаться к ней щекой.
  — Тебе спасибо, чародейка, — почему-то ответил.
  Я язык проглотила, а иначе бы конечно спросила: «За что?»
  Но он и по глазам прочитал и усмехнулся.
  — Руки и ноги трясутся, но стоишь. Губы дрожат, но о помощи не просят. В глазах и вовсе ужас застыл. Неужто я такой страшный?
  Я сглотнула и с трудом кивнула:
  — Даже страшнее.
  — И что же сделать, чтобы таким страшным не быть?
  Улыбнулся так, что у меня теперь совсем иначе сердце застучало, будто в обратную сторону.
  — Я ведь не знаю. Полегче бы вопрос задал. Про ход солнца, луны и то объяснить проще. Раз уж ты уродился такой и лордом ледяным стал, — заправила дрожащей рукой прядь за ухо, — тебя все боятся. И меня с детства учили, чтобы звать не вздумала. А я вздумала на свою голову.
  Он протянул руку, сделал то, на что сама не решилась — прижал ладонь к моей щеке, погладил большим пальцем. Молча, ничего не говоря, ожидая, наверное, чего еще вздумаю сболтнуть со страха. Я же язык прикусила и шелохнуться не решалась.
  — И сейчас страшно?
  Кивнула. Ведь сердце в груди уже переворачивалось, с ног на голову крутилось. В горле хрипело, сипело, душило. А он смотрел, смотрел, и я знала, сейчас отпустит. Каждый раз отпускал, когда боялась. И даже готова уже была отступить.
  Шаг сделала, но не туда, куда собиралась. Тело столь же легко повлеклось вперед, как могло качнуться назад, за ладонью, обнявшей затылок. Тихо, без слов, притянуло в тепло крепких объятий, закрыло, заслонило от меня самой и моего страха. Сомкнулось вокруг надежной спокойной силой, такой, о которой мечтаешь и грезишь порой по ночам, пробудившись от дурного сна, такой, которую в жизни встретить не чаешь, не ведаешь даже, что есть она. Я ощутила под щекой тонкую легкую рубашку, за которую цеплялась недавно, ладони легли на твердую грудь, мерно ходившую под моими пальцами. Я закрыла глаза, чтобы окунуться в темноту светлого холода, нежного, дурманящего. Пахнувшего морозом, искристым снегом и отчего-то золотистыми искрами солнца.
  Меня бывало обнимали прежде, но так, кажется, никогда. И ведь ничего сложного нет в сплетении рук, в том, как они касаются, легко погладив, охватывают тебя и скрещиваются на спине, не крепко, не слабо, но такого волшебства ощущений я прежде точно не чувствовала. И пригрелась опять в его руках и даже про урок забыла. А еще, как это часто рядом с ним бывало, вздохнула и вслух сказала, о чем думала:
  — Снежный, а греешь.
  — Сама ведь греешь, чародейка, — ответил, призывая мой заплутавший разум обратно, — огня в тебе столько, что я уж скоро не устою.
  — Почему не устоишь? — разум совсем неохотно возвращался. — Твердо ведь стоишь, не качаешься.
  — Некуда здесь качаться, снег кругом и лавок не видно.
  — Откуда ж в лесу… — начала и сообразила, наконец, а потому сразу язык прикусила.
  — Хорошо стоим? — хмыкнул негромко войд.
  — Не сидим ведь, — чуть охрипнув, все же ответила. — Даже не лежим.
  — Это уже приглашение, чародейка, или вздумала подразнить? — и объятия как-то сразу крепче показались.
  Плохо они, эти самые объятия, на меня влияли, ой плохо. Осмелела, раззадорилась. Кого подразнить вздумала и зачем? Потому что про огонь намекнул? А разве кроме огня нет во мне иного, что привлечь может? Хотя и сама хороша, заявила, будто он снежный и страшный, и страшнее даже никого больше нет, а еще без спроса в переход прыгнула. В самый раз за такое приструнить, чтобы больше не повадно было. И способ он выбрал хороший, теперь как ни ответь, а все не в выигрыше останусь.
  — Разве ж я на такое решусь, войд? У тебя на каждое слово два найдется. Это я по недомыслию сболтнула, потому как сперва напугал, потом успокоил, вот мысли и спутались. Нас, девок, в лесах выросших и о школе не слышавших, вообще запутать легко.
  Порой, вернее всего мозгами обделенной притвориться. С родней и то срабатывало, они напротив чаще удивлялись, если я эти мозги в себе обнаруживала. А вот с войдом, не знаю. Его никогда просчитать не выходило.
  — Говорят, — он задумчиво вдаль посмотрел поверх моей головы, — разум неплохо просветляется, если тело хорошо нагрузить.
  И вот поди ж догадайся, снова намек или как.
  — Отдохнула от лавины, чародейка? — уточнил, выпуская из рук, — пора и побегать немножко. Только ты быстро беги.
  — А то что?
  Я отступила на шаг и попутно огляделась. Где же Эрхан, который, видимо, сегодня совсем меня загонять должен.
  — А то догоню, — с улыбкой ответил войд.
  И хотя совсем без угрозы прозвучало, мягко так, но яснее ясного, что доигралась чародейка. Нарвалась на урок почище всех прежних, который к тому же надолго запомнится. Тут мне сейчас бег с препятствиями и магическими ловушками устроят, с которым волчьи догонялки не сравнятся. И сразу захотелось обратно в объятия вернуться. На таком расстоянии тесном разве что в спину прилететь могло, а в спину лорд никогда не бил.
  Однако войд дольше думать не позволил. Сделал небольшой шаг навстречу, а я попятилась. Он прищурился с усмешкой, поднимая ладонь, над которой закружился маленький снежный вихрь, и я рванула прочь так, как еще никогда не бегала.
  В целом, славно погонял меня Бренн по лесу, заставляя на бегу уворачиваться от снежной магии и попутно пользоваться собственной, чтобы разбить ледяные преграды. Я успела уяснить себе, что лучше от десяти волчьих стай улепетывать, чем от одного ледяного лорда. Когда он в итоге решил догнать и догнал, то получил на руки почти бездыханное тело. Его и взвалил на плечо и понес бодро в крепость, обойдясь в этот раз без помощи Эрхана, который так носа из леса и не показал. Явно чувствовал, что войд и сам с особо осмелевшими справится, помогать не нужно. Донес меня лорд лично до крепости и передал Севрену с напутствием проследить, чтобы в мой ясный разум как можно больше полезного уместилось. Он даже слово такое подобрал, какого я прежде не слышала: «Компенсировать, — сказал, — тяжелое детство в лесу».
  
  Пообвыкла я в крепости, не дичилась больше. Были у меня поддержкой князья, Белонега и, как ни странно, мальчишки, маленькие маги. С Игной я больше не сталкивалась лоб в лоб, а Нега рассказала потом, как та перед ней извинилась.
  — Объяснила, что не со зла она. И правда устала а ту пору, а там Северина ей вовсе настроение испортила. Печалиться стала, что у Бренна новый шрам на груди.
  — Как же она приметила? — задала я вопрос, который уж больно интересовал меня в последние дни.
  — Время удачно подгадывает, — хмыкнула Нега, — чтобы в дом к войду заглянуть, когда он упражнениями занят. Каждый день о тренировке с мечом не забывает, а Северина именно тогда норовит прибраться у него. Он не прогоняет, что ему. Думаю, не замечает даже. Я уж беседовала с ней о том, что бесполезно себя травить, но толку-то. Девкам, понятно, войд нравится. Женщин сила всегда к себе влечет, но кто поразумнее, давно уже правильный вывод сделал. Сева же страдает напрасно. Все наши разговоры заканчиваются лишь тем, что она соглашается, но признает, что эти чувства сильнее нее и не выходит их побороть.
  Я вспомнила, как самой однажды довелось наблюдать тренировку войда и чем то наблюдение закончилось. Тоже разумом тронулась, узоры пошла растапливать.
  — За что же Игна лично меня не взлюбила?
  — Этим она со мной не делилась. Пояснила, что не нравишься ты ей и все, причин не называла.
  Я вздохнула и махнула рукой, поскольку больше магиня ко мне не обращалась да и вовсе проходила мимо, не замечая.
  А погода все менялась день ото дня. То подует теплом, то вновь дохнет морозом. Однажды я в лесу отыскала цветок, как раз на проталинке. Обрадовалась, хотела дотронуться до первой в этом году и нежной красоты, как зашумели ветви деревьев и под руками твердь стало затягивать корочкой льда. Мигом я черпанула земли ладонями, поднимая нежные корешки, но подувший холод уже коснулся тонкого стебля и зеленых крошечных листочков. Один тонкий корешок замерз прямо на моих глазах, и я тут же призвала тепло, боясь, что сейчас маленькое чудо в моих руках совсем обледенеет.
  — Эрхан, — обернулась к караулившему меня волку, — давай к Бренну сходим на минуточку, а после продолжим разминаться. Ну пожалуйста?
  Вожак фыркнул удивленно, потом смерил презрительным взглядом нежное растение в моих ладонях и гордо потрусил вперед. Уже возле кромки широкого поля я обогнала его, чтобы подбежать к ожидавшему конца разминки войду и показать свою находку.
  — В лесу отыскала. Он там едва не замерз сейчас.
  Лорд с почти Эрхановским выражением оглядел нежный цветок, потом посмотрел на меня.
  — И что хочешь?
  — Я его отогрела, теперь сохранить хочу.
  — От волны холода закрыла? — внимательней глянул на меня маг.
  Я припомнила, что и правда корочка ледяная, точно волна наползала на подтаявший клочок земли, и кивнула.
  — Покажи, — без лишних рассуждений велел Бренн и протянул к моему цветочку руку.
  Над ладонями захолодило, воздух заволновался, стал кусаться и колоться, а я от неожиданности едва совладала с жаркой волной, позволив той плеснуть лишь теплом, мягко обволакивая хрупкую находку. И чувствуя, как мороз становится сильнее, я также усиливала теплый полог вокруг растения, не имея возможности отвлечься и заявить войду: ‘Что ты творишь?’ Впрочем, он недолго нас с цветком мучил. Руку опустил и сказал то, о чем я бы в недавнем прошлом и мечтать не помыслила.
  — Нашла общий язык со своей силой, чародейка? Выучилась призывать и направлять. — Улыбнулся, — не нужно мучить тебя больше.
  Последнюю фразу он с таким выражением произнес, что припомнились сразу все наши уроки: иллюзорные хребты, льды, зачарованный лес, волчья стая. Мой страх, отчаянное желание спасти собственную жизнь, когда я толком и не понимала, по-настоящему это или навеяно. Ловко он тогда играл на моих эмоциях и инстинктах, заставляя выкладываться полностью. После даже тела не чувствовала и еще часто плакала. А потом отношение к тренировкам переменилось. Стало что-то получаться. Бегать наперегонки со стаей в лесу стало для меня удовольствием. Затем новый виток, когда Бренн взялся тянуть наружу мою упрямую магию и учить не только владеть ей, но ощущать не чужой силой, а родной, которая добровольно на каждый зов отзывается. Вспомнились собственные эмоции: неверие, что когда-то смогу, и робкая надежда на свершение чуда. А еще короткие передышки, когда дозволялось отвлечься на иную науку или же на развлечения, по сути тоже открывшие для меня много нового. Вспомнила это все разом и вдруг осознала: ‘Научил’. Войд выполнил то, о чем его просила.
  Я прижала цветок к груди, огляделась вокруг, словно вот прям сейчас здесь появится вместо поля небольшая комната с лавкой, а на той уже перина постелена.
  Ничего не появилось. Снежный маг даже не заикнулся о плате, он вообще о ней не говорил. Дразнил меня, смеялся, злил, заставлял раскрываться и проявлять себя со всех сторон, а вместе с этим мой дар, но ни разу не сказал, что пора уходить или что сила требует обещанного.
  Пока я над всем этим думала, войд молча наблюдал и, наверное, потешался в душе над моим растерянным видом.
  — Что-то ты не рада, чародейка? — как всегда подметил самую суть.
  — Очень рада, — а мне как всегда нужно было возразить. — Спасибо тебе, войд.
  И протянула ему зачем-то свой цветочек. Явно удивила этим даже больше, чем когда примчалась к нему со своей находкой. Однако цветок он взял. Слабое колыхание воздуха вокруг стебелька мигом сменило свой золотистый оттенок на серебристый, а растение вдруг перестало качаться на гибкой ножке и застыло в прозрачном покрове.
  Я ахнула, глядя на обледеневший цветок, а после на мага. Он лишь пожал плечами в ответ.
  — Чего не умею, так это оживлять собственным теплом, чародейка. Вот сохранить могу.
  И мой странный неуместный подарок вдруг растворился в воздухе.
  — Все теперь? — как не было мне сложно решиться, но спросить все-таки пришлось, — не нужно больше на тренировки бегать?
  — А ты уже всему научилась, чему хотела? — он глянул насмешливо.
  — Да разве всему можно научиться?
  Многого я еще не умела. Вот силой овладела, но ведь именно о том уговор шел.
  — Тогда и не теряй время попусту, — сказал и махнул рукой Эрхану, отпуская, а после повернулся ко мне, собираясь продолжить урок.
  
  — Что скажешь, Севрен? Погода в последнее время как-то больно изменчива.
  Сизар толкнул локтем снежного князя и тот отвлекся от рассеянной задумчивости и обвел взглядом границу у реки, куда они втроем с войдом пришли. Захотелось размяться немного да попутно проверить слухи, будто чародеи замышляют проложить для себя на снежную сторону тайную тропку. Спрятанных путей не обнаружили, а значит, как и прежде, не отыскали волшебники способа преодолеть защитный барьер войда. Давно уж пытались, вроде даже обряд у них такой был для посвящения молодых чародеев, однако незамеченными границу ни разу перейти не смогли.
  Можно было и обычных магов отправить разведать обстановку, однако захотелось всем троим отвлечься от забот, которых всегда и в любое время хватало, и пройтись по зачарованному лесу.
  — Весна наконец-то пришла, — проговорил Севрен, разглядывая темную землю, на которой уже стаял снег, — задержалась немного в этом году.
  — Где же задержалась? — с намеком рассмеялся Сизар, имея в виду совсем другую Весну, — давно уж пришла.
  В крепости снег до сих пор лежал, как и в лесу, а вот на границе уже вовсю ощущалось дуновение тепла.
  — Бренн, а Бренн, — неугомонный снежный маг развернулся к войду, — что с погодой творится? То подтает, то снова холодом веет.
  Лорд присел на землю, под его телом мгновенно укрывшуюся снежным покровом, подкинул на ладони снежок. Снег захрустел, заискрился и рассыпался, столкнувшись с древесной корой.
  — Скоро тепло придет, — ответил, наконец, маг. — Ледяные ветра загостились в северной стороне, пора отпустить их и дать вернуться ко дворцу Стужи.
  Он отвечал спокойно, невозмутимо, вот только на сердце обоих князей вдруг стало тревожно.
  — Ветра приносят зиму, а когда уходят, путь их пролегает через крепость и его не изменить, — сказал Сизар.
  — И после во дворце они нашептывают богине о том, что видели, пока гостили на земле, — добавил Севрен.
  Оба замолчали и теперь уже во все глаза уставились на войда.
  — Ты им проход не открывал? — спросил первый князь, нервно взлохматив пепельные волосы.
  — Не открывал, — кивнул лорд, — но дальше тянуть нельзя, иначе богиня спросит, отчего зима загостилась.
  — Бренн, — Сизар взволнованно опустился на снег рядом с войдом, — от ветров ничего не скрыть. Они же тепло почуют.
  — Почуют, — спокойно согласился тот.
  — А чародейское тепло любое снежное создание распознает, — не смог скрыть тревоги Севрен, — ветра — это магия зимы в чистом виде. Они Вессу учуют, точно собаки. И ведь одно дело, что тогда мы ее спасли, отогрели, пришли на призыв, а другое, как она в крепости оказалась.
  — Так и скажем, будто просто спасли, а чародейку спрячем, — тут же заявил Сизар.
  — След останется, след не скрыть, — возразил ему князь. — И по нему Стужа ее отыщет. Ты сам знаешь, что едва ветра донесут, как ощутили присутствие чародейки, богиня к нам явится лично.
  — Никто в крепости про Вессу ни слова не скажет, они не дураки.
  — Не скажут, но оно и не надо. Богиня тоже не дура. Ты как ей ответишь, когда спросит, почему огонь на ледяной территории ощущается? А если велит правду сказать?
  — Со словами как-нибудь совладаем, выкрутимся. Правда, Бренн?
  И оба со слабой надеждой посмотрели на войда.
  — Продумать, как ответить и не соврать, можно, — произнес он, — но Стужа может и не допытываться. Она проще поступит. Я бы на ее месте приказал вам отыскать и привести к ней чародейку, а если ей она не понравится, то там же на месте убить и где-нибудь прикопать незаметно, чтобы Яр не дознался.
  Молчание, наступившее после этих слов, стало настолько тяжелым, что ощущалось князьями как пудовые грузы, которые Бренн когда-то подвязывал к их рукам, заставляя с ними тренироваться.
  — Убьете ее, если богиня прикажет? — недобро усмехнулся лорд.
  У Севрена дрогнули губы, он не смог ответить.
  — Убьем, — взял слово Сизар, кое-как совладав с голосом, — даже с особой жестокостью, если Стужа велит.
  — Бренн, спрячь ее! Прямо сейчас! Укрой так, чтобы не найти, не отыскать никто не смог. Ты ведь сможешь придумать выход, — взмолился Севрен.
  — Укрою, а дальше? Богиня будет выжидать и дождется, — ответил лорд, — Или ты чародейку не знаешь? Стоит той вернуться и Стужа поймает.
  — А если, — с трудом проговорил Сизар, — если навсегда расстаться?
  — Весса не уйдет навсегда, — покачал головой Севрен, — она не умеет ценить себя настолько. В этой стороне ее дом, она захочет вернуться.
  — Это не дом. Забыл уже про жертву? — возразил князь, раздраженно чиркнув но земле ладонью.
  — Не забыл. Но Весса уже и к крепости душой прикипела, а еще у нее сестра есть. Сколько она нам рассказывала? Я даже помню, что Снежинкой зовут. Вернется чародейка рано или поздно. И как ты ей ни объясняй, что опасно, но если совсем затоскует, даже страх помехой не станет. Не забыл еще, как она в крепость явилась?
  — Все помнят, — вместо Сизара ответил войд. Но как ни ждали оба князя продолжения, он так ничего и не добавил к последнему слову.
  
  Марингенские костры недаром славились широко, даже по ту сторону границы. В северной стороне, где лето короткое, а земля и деревья зеленым предпочитают белые одежды, и в самую суровую зиму дыхание смерзается на морозе, крошась на землю мелкими снежинками, повелось зажигать раз в году собственное солнце.
  Давным-давно на заре мира один юный охотник заплутал в далеких землях и не мог отыскать верный путь. В те времена снежная магия еще никому не подчинялась, а потому была она на редкость капризна и своевольна. Метель кружила дни и ночи напролет, разлучив юношу с его спутниками и не позволяя ему добраться до жилья, не давая разглядеть дорогу. А охотника ждала дома к свадебному пиру невеста.
  Жених все не шел и не шел. Уж погасли теплые огоньки лучин, а поленья жертвенного костра вовсю заметал снег. Крепко притомились ожиданием гости, задремала родня, даже собаки и те попрятались в своих конурах, забывшись чутким сном. А юная дева, сидевшая у окошка своей комнаты, все смотрела и смотрела вдаль, пока не упала отяжелевшая голова на белую руку, а ясные глаза не закрылись на время.
  Тогда и привиделось девушке, будто зовет ее любимый охотник. Не криком кричит, но шепчет едва слышно, будто прощается. Просит прощения за то, что не сумел отыскать дорогу, за то, что метель вот-вот заберет его жизнь. Подскочила дева, огляделась, а кругом ночь и тишина, ничей голос не раздается рядом, не долетает из далекой дали.
  Бросилась красавица-невеста на улицу, побежала за околицу, где запалила жертвенный костер, а пока он разгорался, бегала, не щадя себя, собирала новые поленья, скидывала в кучи и поджигала. Когда перепуганный народ выскочил за калитку, то подумали многие, будто совсем умом тронулась несчастная. Во широком поле кругом пылали костры, горели так ярко, будто вешнее солнышко, и опаляли жаром безумную деву. Она уже едва ноги переставляла, не замечая, как близкое пламя разъедает кожу, но продолжала собирать дрова для новых костров.
  Говорят, с той ночи слегла она в беспамятстве, а костры еще долго пылали, посылая кругом такой жар, будто посреди зимы вдруг лето наступило. Когда же догорели они, во двор невестиного дома заглянул путник. Обмороженный весь, за льдистой корочкой лица не узнать, на одежде такой иней, что под ним фигуры человеческой не видно. Хорошо, что не бросились на него с рогатинами, приняв за вредного духа. Люди бы может и хотели, но тут вдруг вылетела во двор утерявшая разум девчонка, бросилась к этому шатуну лесному и повисла на шее.
  Говорят, когда они свадьбу сыграли, охотник своей любимой так и сказал: ‘Если бы не стала моим солнцем, навсегда бы затерялся в снежной мгле’.
  Я эту историю очень любила. Собственно, как и каждая девчонка, хоть раз услышавшая ее. Я тоже мечтала стать чьим-то солнцем, только пока с этим как-то не складывалось. Костры, как в Марингене, никогда прежде видеть не доводилось, даже не думала, что возможность получу хоть раз на них посмотреть.
  В самом северном и холодном городе наших земель раз в году, в снежную и вьюжную ночь, выкладывали в широком поле столько поленьев, сколько бы моей деревне хватило, чтобы всю зиму обогреваться. Устраивали костры в форме круга, как это давным-давно сделало верное и любящее сердце. Верили люди, что благодаря им, все, заплутавшие вдали от дома люди, даже ушедшие за грань этого мира, имеют возможность согреться теплом дальнего солнца и отыскать утерянную дорогу, или же вернуться к своим близким на одну короткую ночь. В иных поселениях тоже возжигали свой костер в память об ушедших, но такого зрелища, как в Марингене, где, говорят, и случилась та давняя история, нигде более не устраивали.
  В крепости подобного события пропускать не желали. И каждый собирал с собой угощение или маленький подарок, чтобы кинуть в пламя.
  Я для такого случая сделала из соломы украшение — ободок с цветами. Плела я хорошо, наловчилась, когда для сестренки кукол мастерила, корзинки и даже заколки. Только то могла ей дарить, что сама делала, а уж солому у меня никто отбирать не думал, собирай себе стебельки, сколько хочешь. Это вам не серебряные и золотые прутики, с которыми в городах мастера по украшениям работали. Правда, братья порой мои поделки сжигали. Видимо, такое действие им очень забавным казалось.
  На сей раз, точно зная, что никто мой дар не утащит и не испортит, я очень старалась. Цветы на ободке раскрасила, и поделкой моей даже Белонега залюбовалась.
  — Для кого подношение? — спросила, поворачивая в ладонях мою работу.
  — Для матушки, — я приняла обратно ободок и сложила в корзинку.
  В Маринген пошли, конечно, через лес. Признаться, очень мне нравилось открывать новые тропинки. Идти среди высоких деревьев, а после сворачивать туда, где один бурелом лежал, и вдруг ступать на утоптанную ровную дорожку. Шли пешком, по-простому, без коней обойдясь. Рядом со мной Белонега с мужем ступали, а князья с войдом, как водится, впереди. Задача у них всегда такая — за собой вести.
  Белонега рассказывала, что лорд редко когда время отыскивал на праздники наведаться, но я и сама уж заметила, как мало он ходил в походы, где опасность никому не грозила. Однако недаром, видать, всей крепостью у него спрашивали, какой день в Марингене для костров назначат. Войду приглашение каждый год приходило, хоть он давненько огненные увеселения не посещал. Даже я как-то смелости набралась спросить, видны ли те костры сквозь настоящую вьюгу. Бренн усмехнулся и коротко ответил, что не зря ведь марингенцы поленья весь год заготавливают.
  Шумно и весело было кругом. Все праздника ждали и радостно переговаривались друг с другом. На одном из поворотов Игна мимо прошла, устремляясь вперед. Широко вышагивала, плечи развернув, спину выпрямив. На узкой тропке так не развернешься, как она шла. Рукой задела, не глядя, и я, качнувшись, ногой с дороги соступила, поморщилась, наколовшись на еловую ветку.
  — Не одна на тропинке, — недовольно бросила ей в спину, а она, обернувшись на ходу, презрительно скривила рот:
  — Не заметила тебя, — и пошла себе дальше. Нега положила мне ладонь на плечо, успокаивающе произнесла:
  — Боги с ней, Весса, не порть себе праздник.
  Много чести магине, чтобы я из-за нее огорчалась.
  К полю мы вышли, примерно, через час. Напоминало оно неуловимо то самое, что возле нашей крепости раскинулось. Только пригорка не было, а стояли неподалеку городские ворота. Возле них народу собралось великое множество. Выходили из города, входили в него, а рядом со стеной был сооружен помост. На нем представление готовилось, еще столы стояли с угощением — подходи и бери, кому что нравится. На нашу компанию шумную, никто внимания не обратил. Казалось бы, вышли люди из леса гурьбой, стоит приглядеться, кто такие. Однако обернувшись, я поняла, что к полю дошли по дороге широкой и явно проезжей. На ней кроме нас еще путники оказались. Как мы с ними слились, да еще незаметно? Уж явно магия войда свою роль сыграла. Вот и городские в нарядных одеждах смотрели в нашу сторону не больше, чем на остальных гостей праздника.
  Веселье кругом плескалось, как вино, которое здесь щедрой рекой текло. Наши уже смешались с яркой и пестрой толпой, иногда то тут, то там мелькали знакомые лица, а чаще наталкивалась взглядом на незнакомые, но такие же радостные и оживленные. На помосте уже показали красивую притчу о том, как невеста дождалась своего жениха, и на его обращенных к ней словах я едва слезу не пустила. Видать, вино, которым здесь каждого обносили, уже хорошо разум закружило. Чувствовалась в голове приятная легкость.
  А после на помост еще один человек взошел, ряженый в белую роскошную шубу с серебряными узорами и алмазными снежными цветами, с хрустальным мечом в одной руке. Замахал он руками, привлекая внимание, принялся выписывать в воздухе замысловатые знаки. Никак Сердце Стужи изображал?
  И точно.
  Чуть погодя к этому рослому мужику с белыми волосами намного длиннее, чем у нашего войда, выскочили другие ряженые. Все девки. В ноги упали и принялись молить, чтобы позволил он им костры возжечь, чтобы злая метель не помешала любимым возвратиться домой.
  Я заозиралась в поисках ледяного лорда, шедшего на этот праздник среди нас в простом полушубке и штанах, которые любой охотник в лесу носит. Даже плащ свой волшебный не взял. Не увидела Бренна, но представила себе, что точно он забавляется, глядя на это представление. Особенно потому что метели не было и в помине. Звезды на темном небе ярко сияли, снег белел в поле и даже дуновения ветра не раздавалось.
  Ох, не сложится праздник, как положено. Я ведь и правда думала, будто в городе самую вьюжную ночь выбирали, а у них все поленья заранее приготовлены, никто сквозь пургу бревна не таскает. Подходи и поджигай, метель не помешает. Даже грустно сделалось, что не совпало с легендой. Явно обленились городские маги, традиций ради не потрудились небольшую вьюгу сотворить.
  Девки на помосте уже за руки взялись и принялись танцевать вокруг мужика в шубе, а тот размахивал ладонями и призывал вьюгу успокоиться.
  Насмешка да и только. Я даже не знала, чего во мне сейчас больше, досады или желания рассмеяться. Забавно получалось у мужика, который на войда походил, что лапоть на сапог.
  — Как хозяин льда, я приказываю, возжигайте костры. Как бы не ревела метель, как бы не путала следы, а пускай пылает ей вопреки наше солнце! Повелеваю тебе вьюга, повинуйся мне!
  Я поморщилась. Больно напыщенно прозвучало. Войд бы так точно не сказал. Да и руками бы не стал размахивать, словно большая мохнатая птица, повел ладонью и готово.
  Гордый дядька простер ручищи к небу, но тут же их опустил, попытавшись свести распахнувшиеся от порыва ветра полы шубы.
  Ойкнув, я схватилась одной рукой за шапку, пытаясь не дать новому порыву стащить ее с моей головы.
  Закружило, заухало, засвистело кругом. Дядьку на сцене уронило на настил снежным вихрем, а может он сам от удивления на мягкую часть себя приземлился. Я бы тоже рот раскрыла, кабы вопреки моим словам настоящая вьюга кругом поднялась. Кажется, маг в шубе даже попытался утихомирить ветер, из чего я сделала вывод, что в Марингене он не самый слабый волшебник, а настоящий заслуженный маг. Кого бы еще пустили на помост ледяного лорда изображать?
  Не справившись с ветром, он поднялся на ноги, встал нетвердо и принялся махать кому-то в толпе и подавать знаки. Прищурившись, хотела разглядеть за вьюжными порывами, кого он призывал, а после вспомнила науку войда и позволила теплу протянуться прозрачной дорожкой сквозь буран, растапливая на лету снежинки и позволяя посмотреть, что же в нескольких шагах происходит.
  Приметила высокого мужчину и мигом признала в нем по наряду одного из снежных князей, которого в крепости еще ни разу не видела. Он уже опустил ладони, не совладав с чужой силой, и напряженно озирался по сторонам. Ох, не ждали они войда на праздник, точно не ждали. А князь уж угадал силу ледяного лорда, потому и не пытался помешать метели. Мне сразу интересно стало, как он дальше поступит.
  Однако же войд глупцов на службе не держал. Князь только несколько минут мешкал, а после сообразил лично зажечь первый факел и, ограждая его от кусачих снежных порывов, понес поспешно и низко склонив голову, к первому костру. За ним тут же кинулись марингенские маги. А девки, ряженые, в стороне сгрудились. Куда им было с таким ветром совладать? Мне же вовсе радостно стало, когда сквозь вьюгу медленно-медленно начали разгораться огненные солнца.
  Сбылась легенда.
  
  Жаром овевало лицо, выступали на глазах горячие слезы. Венок давно сгорел в пламени, а я все стояла рядышком, не отходила. Смотрела на горячие языки и словно видела в них прозрачный силуэт и светлые кудрявые волосы. Лицо красивое и совсем молодое, а еще улыбку, нежную и немного грустную.
  Напрасно, наверное, я протянула руку. Не думала, что яркое пламя, почуяв родную стихию, вдруг качнется навстречу и лизнет ладонь. Перепугавшись насмерть, я отскочила, толкнув кого-то по соседству, но даже не извинилась, а пристально вгляделась в ладонь. По ней побежали яркие всполохи моей собственной силы, впервые отреагировавшей так на близость огня. Они взобрались выше, почти до самой шеи, и вот тут вдруг выстрелило болью в плече.
  Я схватилась за него, не понимая, откуда ощущение, будто внутри, продираясь сквозь плоть, ползет нечто тонкое и острое, будто живая игла. Прорубается сквозь кожу и стремится к позвоночнику. Огонь от боли и ярости шипел, плескался, и чем злее был его ответ, тем скорее двигалось это что-то внутри меня. Вот уже проползло от плеча почти до лопатки.
  От слез и муки телесной, я мало что видела и еще говорить не могла, а ведь самое верное было на помощь позвать. Где-то здесь у костров стояли все наши из крепости. Не так давно замечала Белонегу с мужем в толпе, Сизара видела со спины, когда он забавлял рассказом какую-то деву. Сейчас за белым маревом мало разглядеть выходило, разве что близко стоявших, но чем дальше от костра, тем меньше оказывалась видимость.
  Мне нужно было не метаться, а успокоиться. От метаний только врезалась в людей вокруг, а они отшатывались, как от ненормальной или от хмельного питья перебравшей, но никто сходу сообразить не мог, что мне помощь нужна. А я объяснить не пыталась. От неожиданной и напрочь перепугавшей боли сперва сообразить ничего не могла. Если бы не слова войда, прочно легшие на подкорку сознания, так бы и не совладала с собой.
  ‘Силу свою контролируй, — он учил, — она не враг тебе. Помни всегда, что ты ей хозяйка’.
  — Тише, тише, — зашептала я подросшей кошке. Перед мысленным взором предстала дыбом стоявшая шерсть, сверкающие магией злые глаза. Она чувствовала что-то чуждое во мне и дико бесилась. — Тише, — преодолевая нашу с ней боль, словно прогладила мысленно ее ладонью по загривку, — успокойся.
  Распушенный хвост, злобно хлещущий по впалым бокам, замедлил свое движение, острые когти, так больно ранившие меня там, в районе плеча, втянулись в мягкие лапы. Я смогла выдохнуть в эту минуту, разум немного прояснился, а огнем горевшая лопатка, к которой с силой прижимала ладонь, надеясь понять, отчего же там так больно, будто охладилась слегка. Полегче ровно настолько, чтобы я смогла сообразить, где нахожусь. А отошла я от костров уже на добрых двести шагов и очутилась вблизи лесной кромки. Здесь метель не бушевала, только касался ветер своим дуновением, приносил пригоршни снежинок.
  Я опустилась на колени на землю, зачерпнула холодного крошева, стащила полушубок с плеча и приложила к лопатке мерзлого снега. То странное нечто внутри, напугавшее до ярости мою силу, замедлилось, и хотя я по-прежнему ощущало его движение, но боль там, где оно прошло, притупила остальные чувства. Странная вещь, похожая скорее на иглу, продолжала колоться и шевелиться. Откуда она взялась в плече? Что это за игла такая, почему я не могу ее остановить? Почему движется тем быстрее, чем сильнее реагирует на нее огонь? Зачем вообще движется?
  Помню, как накатила тошнота и мир перед глазами стал вращаться. Голова закружилась, а тело будто онемело. Рука соскользнула вниз, а сама я покачнулась, не удержалась на коленях и завалилась набок.
  Удивительно резко и неожиданно тело утратило способность ощущать. Боль исчезла, но и пошевелиться не выходило. Снег, круживший рядом, касался меня, укрывал тонким покрывалом, но его холод чувствовали лишь лицо и шея.
  Странное ощущение. Слишком неожиданное, оттого и удивительное. Я ведь на праздник шла и совсем недавно ощущала в душе веселье и светлую грусть, радовалась вместе со всеми, пробовала теплое пряное вино и вдруг оказалась одна. Ни с того ни сего очутилась вот здесь, где никто и увидеть не мог, если не надумает вдруг искать. Но ведь на праздник пошли не затем, чтобы раньше утра вернуться. Прежде зари собираться вместе не начнут, а я до утра здесь продержусь? Даже понять не могла, греет меня теперь сила или нет.
  Снежинки таяли на щеке, издали доносились звуки праздника, ярко горели костры, слышались завывания метели, так удачно вплетавшейся в общее веселье. И было невероятно странно лежать здесь одной. И хотя совсем недавно подобная мысль не пришла бы в голову, теперь я подумала, а найдет ли меня хоть кто-нибудь? Или совсем снегом заметет?
  Кошечка моя вдруг встрепенулась. Ей почудился звук тихих шагов, на грани слышимости. Будто проходил кто-то совсем рядом, шел вон туда, в лес, чтобы скоро затеряться среди деревьев, не заметив неподалеку меня. Жалобно и тоненько закричала моя кошка, зовя того, кто уходил, на помощь. Перед открытыми глазами было темно и кружил снег, я ничего больше не могла разглядеть вокруг, а сила задрожала внутри от отчаяния, потом снова затихла и прислушалась. Тихие звуки именно она улавливала, мне же думалось, будто просто пригрезилось что-то. А может я вовсе не на празднике даже, а в крепости? Устала после уроков с войдом и заснула.
  Как будто тихий рык прозвучал совсем близко. Неужто волки? Водятся ли в этом лесу хищники? Ведь город совсем рядом. Странно окажется, если сейчас меня вдруг затащат под заснеженные кусты и съедят. Как люди потом скажут, вот и сходила на праздник чародейка. Сочинят новую легенду про костры.
  Кто-то подошел и опустился рядом. Кошка встрепенулась радостно. Она потянулась к кому-то навстречу. Налетевший белым покрывалом снег послушно сполз с тела, я заморгала, чтобы сквозь обледенелые ресницы разглядеть, что за зверь выбрал меня своей жертвой. А сила уже ластилась к чьим-то рукам, поднимавшим меня с промерзлой земли.
  — Так бы и ушел, — раздался знакомый голос и теперь уже радость захлестнула меня, — чем тебя лес привлек, чародейка, что ты здесь спать собралась? Праздник не понравился? Метель, костры — все как ожидалось.
  — Плохо мне, — голос, оказывается, повиновался еще. Хотя с перепуга казалось, будто я не только двигаться не могу, но и говорить.
  Бренн на это не ответил, не стал спрашивать, где плохо и как, зато кошка вновь уловила едва слышное рычание.
  Войд меня понес куда-то. Не в сторону костров, хотя мне казалось, что раз он рядом, то сейчас мигом все решит, а после вернет на праздник. Лорд же иначе рассудил. Для двоих переход нарисовать проще намного, чем для всей крепости, а потому времени на шагание по лесу мы не тратили. Сразу оказались в войдовском доме. На улице тишина, ведь ни души сейчас не было вокруг. Маленьких снежных магов и тех взяли к кострам, определив им двух наставников. Заколебались у изголовья лавки огоньки свечей, разогнали темноту, коснулись моего лица и оголенного плеча.
  Войд склонился ниже, внимательно вглядываясь, после чего резко перевернул меня на живот и вытряхнул из меховой безрукавки, точно куклу. Разворачивать обратно, чтобы одну за другой расстегнуть все пуговицы теплого платья, он не стал. Я представила, как маг просто взялся за ткань ладонями, а она разошлась послушно, открывая правую лопатку. Только треск было слышно.
  — Что ощущаешь? — раздался вопрос.
  — Ничего. Сейчас ничего, а прежде очень больно было.
  — Как больно? — наверное, он ощупывал кожу в том месте. Казалось, будто прикасался, но самих прикосновений я не чувствовала.
  — Будто игла сквозь тело проходила.
  — Руками, ногами пошевели.
  Я честно попыталась и вот тут пот прошиб, холодный, липкий и испуганный. Не вышло.
  — Замерзла я, войд… кажется.
  — С тропы, пока шли, соступала?
   Тут мигом вспомнилось, как покачнулась и одной ногой встала в рыхлый снег, а еще накололось тем самым правым плечом на колючую ветку.
  — Соступила немного, случайно. А что приключилось, войд?
  Тревожно стало настолько, что в горле совсем пересохло. Вопрос вышел сиплым и дрожащим.
  — Тебе правду сказать или пожалеть?
  — Когда ты меня жалел, лорд? Лучше сразу скажи.
  Грубо, наверное, прозвучало, ведь князья объясняли, что мне во время обучения меньше доставалось, чем могло бы. Вот только я вновь перепугалась, хотя совсем недавно полагала, если войд рядом, то непременно все решит.
  Отличная новость! На бумаге выходит «Коснуться звезды», и на время библионочи на нее действует скидка, а в цену включена доставка по России. В скором времени ожидается предзаказ и на вторую книгу цикла «За краем небес». Оба романа можно читать отдельно друг от друга (но вместе гораздо интереснее) https://www.avtograf2014.info/product-page/kosnutsja-zwezdy-mariana-surikova
Люда

Спасибо!
И кто же там ее так припечатал? Или что?

Марьяна Сурикова
  Отличная новость! На бумаге выходит «Коснуться звезды», и на время библионочи на нее действует скидка, а в цену включена доставка по России. В скором времени ожидается предзаказ и на вторую книгу цикла «За краем небес». Оба романа можно читать отдельно друг от друга (но вместе гораздо интереснее) https://www.avtograf2014.info/product-page/kosnutsja-zwezdy-mariana-surikova
Инна

Спасибо за продку!! И что это такое то приключилась? без помощи она может погибнуть…

Марьяна Сурикова

Может, вот только тут даже с помощью проблема сложная.

Люда

Спасибо!
С ума сойти! Где там Бренн?

Марьяна Сурикова

ушел с праздника, наверное

Инна

Спасибо большое за продку! Кто-то Вессе навредить хочет? Инга?

Марьяна Сурикова

Она Вессу очень не любит, это верно

Люда

Спасибо!
Вессе угрожает опасность?

Марьяна Сурикова

угрожает

Сандра Саар

Огромное спасибо автору за проду! Как бы Весса ненароком пожарище не устроила, ученица же ещё…

Марьяна Сурикова

Это вряд ли, там такие костры пылают, что явно подумали о мерах безопасности.

Ведьмочка

Интересно зачем все это задумал войд. Скрыть ее пытается? Прикрыть традицией?

Марьяна Сурикова

просто развлечь хотел, пусть порадуется сказке

Света

Надеюсь это её сила, или Бренн просто руку положил, Весса же просто так восприняла ледяного лорда. А не кто-то её убит попытался как чародейку огненную.

Марьяна Сурикова

не, точно не Бренн.

Света

это сильно настораживает. Плечо, надеюсь, не левое??

Света

Страшно за героиню х_х

Марьяна Сурикова

это правильно.

Марьяна Сурикова

правое плечо, а почему вопрос о левом?

Света

Сердце слева…

Инна

Спасибо большое за продку! Бренн решил помочь?

Марьяна Сурикова

решил, чтобы было красиво =) вон как Весса порадовалась.

Люда

Спасибо!
Это Бренн так пошутил?

Марьяна Сурикова

это он традиции поддержал ))

Света

Это точно лорд, а не северные ветра зимние?

Марьяна Сурикова

точно лорд

Инна

Спасибо большое за продку! Богиня сильна, но ведь силу Вессы никто толком не знает… может не все так безнадёжно а?

Марьяна Сурикова

Даже Бренн не сильнее Стужи, а что про Вессу говорить, если она с наставником справиться не может? И почему никто не знает? Бренн знает ее силу.

Света

и она его слабее =(

Люда

Спасибо!
А что у них дома костров не жгли что ли? Странно…

Света

Наверное, женихи в метели не терялись. А может этот обычай за давностью лет в сказку перекочевал, вот и не жгут костры

Марьяна Сурикова

А почему должны? Легенда ведь с конкретным местом связана, вот там и жгут.

Юлия

Может и сильная Стужа да только сердце горячего ей не остановить тепла тела родного не испытать. Весса топи лёд и лад в сердце и голове найди. Мир воцарится.

Марьяна Сурикова

Конечно, тепла она дать не может, да и любовь ее больно собственническая.

Ксения Цевелёва

Вот ведь, ветра донесут, а Стужа же малость того, с приветом большим 🙀 Бренна то ведь не отпустит, мстительная, а Весску прикончит! Бедная Весса 😭

Марьяна Сурикова

Так она, считай, только его и любит. Точно не отпустит. А магия у нее самая сильная.

Света

Давайте натравим на Стужу Яра! Ожерелье ведь она украла. Не ей было отдано, не ей и владеть, даже если терялось единожды. Но ведь и не ею найдено было вновь! В общем, даёшь семейные разборки такие, чтобы о Вессе отмороженная забыла и «любовь» в чужим лордам (пусть даже своим) отбило!

Марьяна Сурикова

Да в последний раз, когда эти двое что-то там не поделили, война была между снежными магами и чародеями. А не надо же нам такого. Хотя лорда бы хотелось забрать, такой лорд и самим нужен.

Света

Вот-вот! Осталось придумать как забрать и при этом остаться в живых. Жаль, что с Яром финт не пройдет. А то бы Стужу надолго отвлекли!

Сандра Саар

А если женой чей-то стать? Того же самого войда? Или Яру за помощью обратиться, ведь Весса не виновата, что она далека от истинных родных мест..

Светлана

А вот это интересное предложение🤔 Только проблема с сердцем остаётся, оно хоть уже и не полностью во льду, но у Стужи остаётся.

Марьяна Сурикова

Проблема в Стуже, она Вессу убьет и все.

Марьяна Сурикова

А про ревнивую богиню забыли.

Люда

Спасибо!
Ой, а вот тут проблема. Прознает Стужа про чародейку.

Марьяна Сурикова

От ветров точно прознает.

Инна

Спасибо большое за продолжение! неужели так может быть?

Марьяна Сурикова

Может, они любое слово богини исполнят.

Сандра Саар

Ждём новых уроков)

Марьяна Сурикова

Надо бы ей уже о будущем задуматься, а она не спешит.

Люда

Спасибо!
Вообще, по идее, научиться всему невозможно. Так что долго еще Бренну учить.))

Марьяна Сурикова

В том и дело, что недолго. Потому он гонял ее нещадно, чтобы успела как можно больше взять.

Светлана

Решил не отпускать её и дальше учить… Начать понимать и чувствовать свой дар мало, нужно и совершенствовать его.

Марьяна Сурикова

Совершенствовать, конечно, нужно, но он научил ее основному. И «вбил» на подкорку базовые навыки, на их основе можно расти дальше.

Люда

Спасибо!
Пора платить? А что потом? Спровадит?

Марьяна Сурикова

Возможно…

Ирина

Ааа… Научилась, значит занятия закончены и пора за них платить? Жду с нетерпением продолжения

Марьяна Сурикова

Вот прям сейчас и спросит с нее =))) если она «поймет»))

Света

Кааак?! Это всё?! Больше учить нечему?!!!

Марьяна Сурикова

Вообще учиться всегда можно новому, было бы желание )) а пока научил с силой ладить, прежде у Вессы очень спонтанно выходило, теперь дозирует.

Ведьмочка

Догадается попросить учИть дальше?

Марьяна Сурикова

Смотря чему.

Ведьмочка

Да всему. Она даже жить не знает как правильно

Марьяна Сурикова

а как для нее правильно?

Света

Я аж разрываюсь: перечитать, чтобы вспомнить их уговор, или дождаться окончания и потом со смаком, чувством и расстановкой перечитать. Ибо уж очень любопытно: Весса дальше учиться, или учиться, но в другом положении и другому)))))

Марьяна Сурикова

В другом положении учиться другому… Это то, о чем я подумала?

Света

ага))) Ну, у них же там Уговорррр, плата, всё такое. Процесс обучения может нешуточно увлечь как учителя, так и ученицу, и т.д. и т.п…..))))))

Света

я хочу проооодочку ((((( У меня уже ломка((((

Марьяна Сурикова

А я тут уже решила расслабиться ))

Света

Даа, я тоже люблю помечтать))))

Ксения Цевелёва

Аха-хах, скомпенсировать 😂 Оказывается, войд то не сосулька замороженная, тоже чувство юмора имеет)))
Спасибо Музу и Марьяше за позитив 👍👍👍

Марьяна Сурикова

Так он же постоянно юморит ))

Сандра Саар

Здорово он сюморил)

Марьяна Сурикова

А чего она дурой прикидывается ))

Люда

Спасибо!
Шутник Бренн, однако.

Марьяна Сурикова

Юморист ))

Света

Бренна на нежности, смотрю, пробило. Прежде вот так сам не проявлял с бухты-барахты.
Мне кажется, не прав он был, когда говорил, о том что никто не умер (то что не умер, верю !), чтобы успокоить. Весса не смерти кого-то там внизу испугалась, а больше пропасти между ними и силы его огромной. ИМХО

Марьяна Сурикова

Но тут же все не с бухты-барахты, он ее успокаивал ))

Света

Я в принципе не помню, чтобы он раньше утешал в любой ситуации! А тут ещё и САМ на РУКАХ, да в крепость отволок О_о И вообще он же флиртует напропалую, так сказать, в лоб, открытым текстом! Правда, до объекта флирта это туго доходит ХD ХD ХD Во мужику развлечение: он ей о звёздах и луне, а она ему о специальной теории относительности, вот и попробуй объясни ей так, чтобы сразу поняла о каких звёздах и о какой луне он ей талдычит )))))

Ведьмочка

Ура!!! Свершилось!!

Света

Что??

Ведьмочка

Да, на нежность пробило)))

Светлана

«Спасибо за науку…» Неужели она готова уйти? Надеюсь, что сегодня ближе к ночи ещё продолжение будет. Да и историю Бренна хочется узнать, про князей знаем, а про него нет.

Марьяна Сурикова

Это она его конкретно за этот урок поблагодарила, урок о силе.

Юлия

Может и сильная да только не сильней сердца горячего тепла невольно познавшего. Весса учись сердцем чувствовать и незримую силу подавлять.

Инна

Меня долго не было, а здесь так много интересного и вкусного)))))) спасибо, любимый автор за потрясающую книгу, очень нравится))))))))))

Марьяна Сурикова

Что же так надолго нас бросили =)))

Елена

Замечательная история получается! Я совершенно не умею писать толковые отзывы, потому что плохо могу донести словами свои впечатления и эмоции, но вы прямо напугали своими мыслями о прекращении написания этой повести. Очень уж хочется, чтобы она обрела свой финал, потому что за те дни, что я читала имеющиеся в доступе на данный момент главы, успела привыкнуть и к Вессе, и к Бренну, и к князьям, то и дело в голове крутятся обрывки прочитанного. Пожалуйста, не бросайте нас, а мы постараемся с ответной реакцией!

Марьяна Сурикова

Если «крутятся обрывки прочитанного» значит история не отпускает, вы о ней вспоминаете, размышляете, а это здорово. История живет =)

Люда

Спасибо!
Вау! Милота прямо. Их обоих друг к другу тянет.

Марьяна Сурикова

Тянет =) почему бы нет ))

Люда

Спасибо!
Хороший, все-таки Бренн.

Марьяна Сурикова

С одной стороны, да. Сложный типаж.

Ирина

Здравствуйте. На книгу наткнулась совсем недавно. Очень нравиться. Персонажи интересные, сюжет захватывает.
Игна конечно та ещё змея. Вот интересно она к войду неровно дышит или это просто завить, что на Вессе столько внимания перепадает. Ох, задаётся мне она ещё полянку подкинет.
С нетерпением буду ждать продолжения истории.

Марьяна Сурикова

Пока сложно сказать, почему у нее такая реакция. Она не раскрывается.

Люда

Спасибо!
Вот ведь врагиня! И чего пристала? У самой муж был.

Марьяна Сурикова

Одиноко теперь, видимо.

Ксения Цевелёва

Ооо, отлично! Вот уже прогресс есть, смогла за себя постоять, а та змея, мне кажется, просто ревнует! Она сама была бы не прочь с войдом закрутить роман😁
Правда войд то узнает, что Весса может и попросит её из крепости.
Марьяша, Муз то в ударе просто, прода шикарная👍👍👍 А хэппи энд будет???

Светлана

Я не думаю, что он её попросит уйти. Весса пока на эмоциях силу показывает. Бренн должен от неё добиться, чтобы силу она призвала спокойно, а не когда её на эмоции вывели. А ещё плата за обучение ей предстоит, а иначе всем плохо будет и войду в первую очередь.

Марьяна Сурикова

Эмоции и сила у нее связаны, но сейчас она очень хорошо стала ей управлять.

Марьяна Сурикова

Хэппи-энд должен быть, как же без него.

Сандра Саар

Ненавижу вот таких гадин! За что так можно оскорбить добрую и сердобольную женщину, что защищает новенькую.. СТРАШНАЯ МАГИНЯ ЭТА ЖЕНЩИНА, ПОТЕРЯЛА МУЖА, НО НЕЛЬЗЯ ТАК!

Марьяна Сурикова

Она сорвалась, саму Негу обидеть не хотела, но Вессу терпеть не может.

Света

Признаться, я долго время грешила на Северину, что она Стуже доложится, сделает из ревности пакость Вессе, её выпрут из крепости. Кажется я ошиблась. Инга завистью аж сочится. Девчонка только пару месяцев как учится начала, а она, магиня с опытом, ядом исходится. Ох, зря я Северину думала, ох зря!

Марьяна Сурикова

Северина хорошая, просто влюблена сильно, что поделать, а так она вреда никому не делает.

Сандра Саар

Таааак гоните хондру к Стуже, в академию Амадина, к ведьмам и инквизиторам или Рокону дать разобраться, он всё решит, любую трудность!
Знаете, вы честно говоря, очень такой необыкновенный автор. Несмотря, что темы вы выбираете обычные с одной стороны, но здорово раскручивается сюжет с другой. Просто или вас очень любят или прям ненавидят. Я не по этому сайту ссужу, а в других про вас отзывы читала. И все эти 4 года, как я про вас узнала и ваши книги, я интересуюсь вашим творчеством. Поэтому я и удивлялась, в основном вот такие 2 лагеря. Но здесь, в то же время происходит вот такой естественный отбо: ваш читатель или нет… Может это и к лучшему…Книга, на самом деле, очень интересная! На ваши другие книги совсем непохожа, так как копаете вы по эмоциям очень глубоко…

Наталья

Конечно же пишите! Тоже читаю, согласна со всеми предыдущими комментариями, не оставляйте своих героев, не убирайте в стол, спокойно завершите Вашу историю, не думайте, что она неинтересна. Читаю, жду продолжение и уверенна таких много. Удачи Вам, не грустите , пишите Ваши сложные перипетии 🙂 ждём:)

Юлия

Здравствуйте Марьяна! Не переживайте, я думаю, что читателей много, просто не все пишут. Я сама редко пишу комментарии. Эту историю я читаю с большим удовольствием и считаю, что она заслуживает большого внимания читателей.
По-поводу сложности сюжета — продолжайте в том же духе :). Очень даже интригует.
Загадки и «ниточки» — главная фишка любого произведения 🙂

Мария

Дорогая Марина! Огромное вам спасибо,за книгу!!!:))) очень нравится книга! Не переживайте! Просто,не очень привыкли пока к этому сайту) Не знаю,как у других,у меня на телефоне,нужно сначала пролистать все-все комментарии,чтобы оказаться внизу,где этот комментарий нужно написать😔 Каюсь,ленюсь просто вниз пролистывать и совсем как-то подзабыла,что автору нужнее наш читательский ответ и пища для творчества😊 Исправлюсь🥰
Очень интересный сюжет, интересно,узнать историю самого Лорда Вьюги,что же с ним случилось,что он так не любит огненных магов(помимо того,что они не сочетаюсться друг с другом по магии )Хочется узнать,что за женщина его предала в прошлом…. Простите,Марина! Мы исправимся !!!!
И можно узнать, выкладки в какие-то определенные дни недели или по вдохновению?:)))

Люда

И мне тоже история нравится. Жалко будет, если выкладка прекратится.

ТАТЬЯНА

Доброго дня! Марьяна, я читаю с удовольствием все ваши произведения, но я «молчаливый» читатель, только «спасибо» написать способный. Не обижайтесь, пожалуйста) Ваши сюжеты, эмоции ваших героев трогают наши сердца и не оставляют равнодушными! Спасибо за это)

Ксения Цевелёва

Марьяша! Мы все читаем! Нас много! Нельзя нас бросать! История чудеснейшая! В ней столько тайн и интриг! Каждый день с нетерпением жду продолжения!!! 🤗😍😍
Мы вас очень любим и ценим! А историю про Вессу нельзя бросать 😭😭😭 Я вообще ваш почитатель давний и читаю все произведения, обещаю писать каждый день отзывы!!! Это важно! Пусть даже ни на что не хватает времени и сил, но коммент отныне святое😇
Что же там все-таки произошло с семьёй Бренна, что он так огненный не любит, аж сердце посностью Стуже отдал🙄 Бедная Весса, она, надеюсь, побыстрее своим даром овладеет, а то такие «побои» долго терпеть то тяжело (((

Светлана

Марьяна, я тоже уверена, что читают «Сердце Стужи» больше людей, а не только 3-4 человека, которые оставляют комментарии. Я очень редко пишу комментарии, но читаю, что пишут другие. И среди читателей таких людей множество. Лично я стала зависима от продолжения этой книги. Захожу утром и ближе к вечеру, т,к обычно в это время и появляется прода. Я очень не хочу, чтобы вы её забросили или переписали сюжет, да и много, кто этого не хочет. Знаете, я на литнете прочитала одну книгу (бесплатный доступ), а потом узнала, что она продаётся в «лабиринте». Вот объясните логику, если книга в бесплатном доступе и прочита, то зачем её покупать? Я купила, потому что хочу, чтобы она у меня стояла на полке и я всегда смогла бы её взять в руки и перечитать. Вот и «Сердце Стужи» я с удовольствием бы купила в бумажном варианте! Это одна из тех книг, которые хочется перечитывать, хоть и книга ещё и не дописана! Марьяна, я надеюсь, что вы продолжите радовать читателей продолжением этой истории. Желаю вам удачи и вдохновения!

Света

Почему же не интересная история? Интересная, ещё как! Вы, собственно, очень хороший писатель как раз потому, что не пишите клише, а как раз разбрасываете ниточки загадок, интриги, любовь и ненависть, и многое другое. Именно это всё делает ваши произведения очень интересными. Как вы знаете из 100 читателей комментарии оставляют не больше 10 человек, увы, такова статистика. Но не все в Литнете знают, что Стужу вы пишите здесь. Напишите в блоге об этом, оставив ссылку! Вас отслеживает 2000 человек, им придет уведомление и те, кто читал там произведение, придут сюда. Знаю, у вас есть ссылка в ВК, но не все отслеживают новости там. Я хоть и подписана на вашу группу, но о том, что вы именно тут пишите книгу узнала из Литнета, когда истерично искала пропавшую книгу или хоть какую-нибудь информацию о ней. Нашла в комментарии к вашей странице, который сейчас уже погребен под другими записями.
Помню вам важен отклик от читателей. Но может вам немного поможет это взглянуть на свою книгу с другого угла? А вдруг, да? Я сейчас читаю удивительную книгу о писательском мастерстве, она очень интересная: Юрген Вольф «Школа литературного мастерства». В одной из глав, он пишет, что ненаписанная, начатая книга как ребенок. «Не стоит к ней быть придирчивым. Мы ведь не требуем и не удивляемся, что 10-летний малыш не работает и не приносит деньги в дом. Ребенку ещё следует вырасти, чтобы понять, какой он» Вот и ваша книга и герои: она ещё не выросла и не вошла во взрослую жизнь, чтобы сказать, будто она или её герои не интересны или жестоки. За ней, как и за взрослением ребенка, интересно следить: что же будет дальше? а как вот эта вот закладка в сюжете повлияет на дальнейшие события? а как герои поведут себя? а что будет если…?
Я не пишу на каждую проду комментарии не потому что мне лень ,или не интересна прода или какие-то там герои не те. С героями всё в порядке ,как и с сюжетом и завязками в ней и перипетиями и т.п.! Просто единственное, что я могу написать порой — это «спасибо, автор! Здорово! Хочу ещё» Однако, получив ещё одну или две «дозы» продолжения, увязав в памяти прочитанные события, переварив, могу прийти к какой-то мысли и уже тогда написать что-то более осмысленное и сложно сочиненное. Вот как-то так. Будьте милостивы к своей книге (и к нам, читателям, даже тем кто в танке и молча в окопе сидит), как подумала Весса, но не сказала, «сжальтесь!». Думаю, я не буду лукавить, если за всех скажу, что мы любим вашу книгу о Вессе и Бренне! Просто некоторые так любят, что не находят слов, чтобы выразить это чувство в комментарии =)

Люда

Спасибо!
Вот и о Сизаре и Севрене узнали. Оба, оказывается в Стужу влюблены были.

Марьяна Сурикова

В Стужу все избранники влюблены, и не были, а сейчас до сих пор любят.

Люда

Спасибо!
Совсем загонял бедную.

Марьяна Сурикова

Зато так научит, просто «Ух!» Если она раньше не сбежит.

Сандра Саар

Спасибо за проды! Очень много с ней занимается, интересно ей это всё понадобится.. . Против кого ей сражаться? Против своих — огненных нельзя и снежные, как приёмная семья-уже родная.

Светлана

Может быть против великанов снежных, да и защищаться от Стужи надо. Когда-то же она про Вессу узнать должна.

Марьяна Сурикова

Раз учит, значит так надо =)

Люда

Спасибо за продочку!

Светлана

Вот сейчас ничего не поняла. Сначала подумала, что у Бренна такая реакция из-за подарка Стужи, а сейчас… Что произошло? Почему сила Весны отреагировала на силу Бренна, как ну чужую, незнакомую, враждебну? Марьяна, вопросов каждый раз больше возникает. Спасибо вам за произведение! Я не люблю читать незаконченные книги, но здесь исключение. Я случайно наткнулась на «Сердце Стужи» и очень рада, что не прошла мимо. Книга увлекла сильно. Теперь на дню несколько раз захожу и смотрю, есть ли продолжение.

Марьяна Сурикова

Потому что его сила — это привычная, она опасная и холодная, именно такой Весса ее ощутила, а Стужа плеснула в горло и перекрыла дыхание чужеродной силой, злой и яростной, потому Бренн был на себя не похож. Большое спасибо за отзыв.

Света

Это как вовремя Эрхан за платье Стужу оттащил! Ведь она его толком и не поцеловала, как я поняла. А тут такой эффект! Чтобы было с Бренном, если бы волка рядом не было? Страшно представить!

Светлана

Спасибо за объяснение! Теперь дошло. Надеюсь Весса смогла сейчас снова немного растопить лёд. Очень хочется, чтобы Бренн из оков выбрался. Столько лет быть марионеткой в чужих руках и не знать, что снова и когда Стужено очерёдное ХОЧУ исполнять… такое врагу не пожелаешь. И интересно узнать, как Бренн себя поведёт, когда Стужа о чародейке узнает.

Ксения Цевелёва

Вот Стужа поганка!!! Прям собака на сене! Ни себе, ни людям! Что же такого произошло ужасного с ним, что он сердце полностью ей отдал? Уж не огненные ли чародеи его всю семью погубили, раз он так на Весин дар реагирует? Очень, вот прям очень захватывающе! Такая интрига! Обожаю ваши произведения 🤗😍 Марьяша, а хеппи энд ведь будет??

Люда

Спасибо!
Чего это с Бренном то?

Марьяна Сурикова

Стужа свою силу в него влила.

Люда

Вот зараза!
Хорошо, что Весса ему подвернулась. Хотя для нее то еще испытание было.

Света

Ну, нельзя же вот так, на таком месте заканчивать! Я уже вся в прыжке подобралась, — что ж там дальше то! — а тут буковки закончились… *пошла плакать*

Света

Не пояс ли верности она ему преподнесла? Какие заклятья на него навешаны? ~_*

Марьяна Сурикова

обережный пояс в подарок

Света

пояс верности тоже своего рода обережный, кстати сказать >.>

Люда

Спасибо!
Эрхан бдит.)) Умница!

Марьяна Сурикова

да, хороший друг

Света

Вот оно как, Петрович! (С)
Грубо говоря, в интересах всей крепости, чтобы Весса Бренну отдалась с огоньком. Качество отдачи почувствуют все. Засада однако!)))Гы-гы-гы))) Никакой секретности в личной жизни, понимаешь!

Марьяна Сурикова

скорее они почувствуют, что не отдалась. А так отплатит и отплатит, но может немного не додать =))) Видимо, потому как бы вся ночь требовалась, чтобы озеро заполнить.

Света

Какой предусмотрительный мужчина! Надеясь на отказ, всё равно учёл скупость «заказчика» и заложил время на пролонгированное «внесение оплаты»))))

Люда

Спасибо!
Как все сложно то.

Марьяна Сурикова

ну да, что-то они решили не упрощать.

Света

Ох и запросы у товарища! Ничего себе! А намерения у него сюрьёзные в таком случае?

Марьяна Сурикова

Вдруг он в прямом смысле, вдруг он такими чародейками на завтрак питается, мы же не знаем.

Света

Если б он ими питался, то у него бы была изжога. А он на желудок не жаловался! Вывод: он их не ест. : -Р

Марьяна Сурикова

Видимо, и правда для другого нужны.

Света

Так что, дорогой автор, вы тут внимания не отвлекайте от допроса подозреваемого о его намерениях! У нас Весса девушка честная, добрая, откры… Хм… ранимая. А ну как все возьмет и не отдаст!

Марьяна Сурикова

А это с высокой степенью вероятности

Света

Главное, чтобы обратно не вернул! У нас товар, у вас купец. «Товар» обмену и возврату не подлежит!!! Прошу это учитывать.

Марьяна Сурикова

Думаю, он будет учитывать только то, что самому покажется важным ))

Люда

Спасибо!
Ага, веселее.. Гонять с удвоенным энтузиазмом будет))

Марьяна Сурикова

Зато больше не обижается.

Люда

Спасибо!
А запросы у него немаленькие. Все же зацепила его чародейка.

Марьяна Сурикова

просто Весса такая, она сперва отдастся под воздействием своего огня, потом жалеть начнет, сомневаться, а если сама к такому решению придет, то после не скажет, будто не понимала, что происходит.

Люда

Спасибо!
Вот же стерва эта Стужа.
А Бренн молодец, изящно исполнил задание.

Марьяна Сурикова

а что ей, коли хочется, чего бы не дать задание фавориту?

Ведьмочка

А ларчик-то легко открывался. Я думала Весну привлечет

Марьяна Сурикова

а для него чем меньше народу, тем больше кислороду и пространства для деятельности =) пользуется помощью других, только когда невозможно в одиночку решить.

Ведьмочка

Он вообще очень скрытный выходит. Доблестный воин без страха и упрека))))

Марьяна Сурикова

ну страх есть, в остальных =)

Света

Изящное решение! Гениальное!
Прохлопали огненные своё сокровище, проспали.
А насколько давнишняя история с похищенное девушкой? Сколько её лет, истории этой. А то возникают подозрения по поводу матери Вессы

Марьяна Сурикова

О, эта история намного-намного древнее, просто Бренн о ней слышал.

Света

Хмм. Поня-ятно! То есть Стужа изнасиловала его под воздействием психотропного вещества, то бишь колдовства, я хотела сказать. Фу такой быть! Ей самой не противно?

Марьяна Сурикова

а что для нее в этом противного, хочет получает, потом выбрасывает, разве ей есть смысл мыслить человеческими категориями?

Люда

Спасибо!
Да уж. Прямо эпическая битва у них получилась.

Инна

Главное чтобы Стужа не про знала про Вессу… обозленная женщина много плохого сделает, а богиня так опаснее во много… спасибо большое за проду!!!

Света

И чтобы не поцеловала, а то он опять обморозится нехило

Марьяна Сурикова

да, обморозиться можно

Марьяна Сурикова

рано или поздно, но наверняка такой момент наступит, ведь не может она постоянно оставаться в неведении.

Виктория

Тоскливо! Очень последняя фраза красивая конечно. А зачем отпустил — понятно для сюжета, рано им ещё, но непонятно по факту. Когда теряешь голову от желания, останавливаться недосуг.

Света

Когда человек нормальный, то он останавливается, даже когда совсем невмоготу. А воля у нашего Бренна железная. Ещё мне кажется, он принципиальный, ему обязательно нужно, чтобы всё было на 200% из 100 не только добровольно. но очень и очень осознанно, чтобы никаких сожалений, даже намека на них после не было. А Весса поплалы и, в конце концов, потом бы сгорала от стыда и сожаления

Марьяна Сурикова

вот тут мне и прибавить нечего совершенно

Юлия

Спасибо огромное! Зацепила Весса . Молодец Брен лишь бы стужа не прознала и страх вессы улёгся и в другое русло перетекло!

Марьяна Сурикова

А в чем Бренн молодец?

Юлия

Сам того не желая готов бороться за свое счастье

Люда

Спасибо!
А Бренн со Стужей любовники что ли? Или просто общаются?

Света

я тоже этим вопросам задаюсь… А как же «Ты от него ничего кроме службы не дождешься»?

Марьяна Сурикова

Видимо, Яр лучше князей знает об этих отношениях ))

Марьяна Сурикова

Ну, возможно, любовники, в может и бывшие.

Люда

Спасибо!
Эх, и тараканы у нее. Откормленные.

Марьяна Сурикова

Нормальные такие тараканы =) их долго кормили, с детства.

Света

Это она ещё не вспоминает, что ещё учиться у него …неопределенное время 😋

Марьяна Сурикова

Ага, ей пока и этих воспоминаний хватает.

Юлия

Ох сама себе мозги выкручивает а надо то чувствам отдаться глупая баба а не чародека. Дитё малое а учиться пошла. Бренд пусть проучит глядишь и додумает.

Марьяна Сурикова

А как им безоглядно отдаться? Где гарантии, что и правда «не выбросит». Да и уверенности в себе, в своей привлекательности нет у нее.

Ведьмочка

Правильно, столько лет была изгоем, а купец добавил, за что и поплатился. Если уж и писание красавицы в сомнениях мучаются, что уж говорить о той, кого вся деревня чуралась.

Марьяна Сурикова

Конечно, в.этом и дело.

Люда

Спасибо!
Уверенности в себе ей не хватает. Один единственный случай теперь аукается.

Марьяна Сурикова

А неоткуда взяться этой уверенности, как правильно однажды заметила одна из читательниц, там целый груз психологических проблем, который с детства тянется. Перепугалась — тут такой мужчина, а я кто. К тому же тот опыт был единственным в жизни.

Света

Сбежит. Как пить дать, сбежит. Обломится войду секс. Раньше сам его не хотел, а теперь не дали. Его ледяная броня на сердце должна лопнуть исключительно от возмущения: «Как так-то! «

Марьяна Сурикова

Да, теперь только возмущаться и осталось ))

Юлия

Спасибо огромное! Какая сила терпение и мощь. Давай чародека не робей бери и не беги а только услаждай и сердце оттает.

Марьяна Сурикова

Так вот усладить как раз и проблема для нее, теперь ревет.

Люда

Спасибо!
Решится или не решится?
А не погонит ли ее потом Бренн, скажет что расплатилась?

Марьяна Сурикова

Он обещал научить, пока не научит, не прогонит.

Инна

как все завораживающе,красиво огонь и лёд… что же дальше… спасибо огромное за вкусную проду!!

Марьяна Сурикова

Спасибо большое, очень красивый комментарий =) они такие оба и есть, он — лед, а она — огонек.

Люда

Спасибо!
Разминать надо, а не гладить)) Эх, чародейка..

Марьяна Сурикова

Лучше было не гладить вовсе

Инна

Спасибо большое за проду!! лучше массажа помогла)) их тянет друг другу неимоверно… и не равнодушен наш маг к маленькой чародейке… он же больше никому не позволял, хотя желающих хоть отбавляй))

Марьяна Сурикова

Огонь и лед, как две противоположности или два полюса магнита, вот и тянет их ))) она может безболезненно его магию растопить, чтобы самому легче стало, а он может забрать тот огонь, что ей больно делает. Не всегда же таким разным магам и чародеям враждовать )))

Ведьмочка

Красиво….

Люда

Спасибо!
С волками уже как с хорошими знакомыми общается. Скоро совсем подружится.

Марьяна Сурикова

Надо только самолюбие умаслить, чтобы волк больше не обижался ))

Виктория

Мало проды! Ищще! 🙂

Марьяна Сурикова

И еще тоже есть ))

Инна

Спасибо большое за продолжение!!! кажется Бренн не такой бесчувственный, вон не разрешил с Сизаром поцеловаться…. а ведь получается после каждого поцелуя трещина льда все больше становится? и Стужа это увидит и Вессе грозит опасность?

Марьяна Сурикова

Не то что не разрешил, просто пошутил, они же друг с другом играли в игру — кто кого в словесной перепалке обойдет )) а он в общем-то всегда обходит. Про трещину не берусь утверждать, но вполне вероятно.

Виктория

Проды!❤️

Марьяна Сурикова

написала сегодня

Виктория

Интересно, а чем Бренн будет любить, если сердца нет? С точки зрения ммм физиологии? Если в сердце все чувства, то растапливать просто нечего. При этом что-то явно осталось. Так вот и вопрос: что именно и где это оно находится?

Ведьмочка

Люди любят не сердцем. Сердце это просто плоть. Любовь рождается в душе.

Виктория

Если любовь рождается в душе, значит он отдал душу. Не имеет значения, какое конкретное место отвечает за любовь, но он отдал именно его, чтобы не чувствовать. Не испытывать боль от потери семьи. И это сработало. Он не чувствует. То есть то место, что отвечает за любовь, у него отсутствует. Все. Отсюда вопрос, каким тогда образом с точки зрения этой их особенной магии он сможет полюбить заново. Ведь орган за это отвечающий у Стужи.
Другие князья способны полюбить и разрушить чары, потому что сердце у них осталось. Но Бренн на это получается физически не способен. С точки зрения написанного текста.

Марьяна Сурикова

Окружающие считают, что сердце насквозь обледенело.

Люда

Спасибо!
И все же Бренн не совсем уж ледышка.
С праздником!
Счастья, здоровья и сговорчивого муза!

Марьяна Сурикова

Спасибо большое за поздравления! С Весной!!!
Может, он оттаивать начинает? Просто никому это не понятно.

Сандра Саар

Рада за очередной поцелуй! На этом приятной ноте с праздником!

Марьяна Сурикова

Да, хорошее вышло продолжение к празднику, почти даже романтичное ))

Ксения Цевелёва

Марьяша! Замечательная продочка! Трещина-то в Бренновом кристале увеличивается, вот сто процентов!!! Не зря же тогда её брат Стужи заметил!
Поздравляю вас с наступающим праздником весны! Совсем скоро наступит тепло, я вам тоже желаю побольше тепла в душе, а от окружающих только положительных эмоций! Мы (ваши читатели и фататы) вас очень-очень любим! Всегда поддержим и приободрим! И мы всегда с нетерпением ждём каждое продолжение! Ещё раз с наступающим 8 марта!

Марьяна Сурикова

Возможно, возможно ))) И вам спасибо, а я то как жду комментариев, ведь муза нужно кормить, чтобы он больше писал романтичных моментов, а то загрустит вконец. =) А в предверии красивого праздника хочется красивых сказок. Большое спасибо за поздравления, оно взаимно, желаю и вам чудесного и веселого дня, ощущать себя самой прекрасной!

Ксения Цевелёва

Большое — большое спасибо! Мне тоже очень приятно)))

Люда

Спасибо за продочку!
Уж погоняют ее волки. Некогда о Бренне думать будет.

Марьяна Сурикова

Зарядка мыслям не мешает )))

Люда

Спасибо!
Однако…. Ну и зачем Бренн сердце отдал?

Марьяна Сурикова

К тому моменту от сердца мало что осталось.

Сандра Саар

А так и не скажешь, что и всё отдал, раз так к девочке относится и к себе в постель манит уговором…

Марьяна Сурикова

Ну кто сказал, что всецело нужно слова на веру принимать?

Люда

Несчастная любовь?

Виктория

Испытываю некоторое раздражение от того, что все героиню обижают, а она (или ее спутники) никому не могут за нее отомстить. Любовнице Сизара хоть немного прилетело, а этой с клюквенным соком — ничего. Уши бы ей надо было оторвать.
Интересно, жду дальше ❤️

Марьяна Сурикова

А где еще такое было?

Виктория

Ну семья ее обижала, никто им не отомстил. А ведь они не на смерть отправили.
Несостоявшемуся мужу тоже как бы не отомстили, а просто защитили ее, чтобы не пришиб. А возмездия то нет.
Теперь вот сперва любовница, потом нахалка какая-то. Ощущение очень болезненное. Переживаешь за героиню и хочешь, чтобы уже хоть кому-нибудь показательно наваляли. Именно так, чтобы месть соответствовала тому что сделали с героиней. Вот например той назалке с соком надо было кувшин сока на голову вылить, скажем. Ну это просто растущее внутренне ощущение несправедливости.

Марьяна Сурикова

А с чего бы кому-то мстить ее семье? Ну а насчет мужа, мне кажется, что может служить большим наказанием? Он как бы умер совсем. Насчет тех двух девиц, если взять к примеру первую, ей холодом досталось, не зря ведь рыдала, а вторая успела удрать. Но ведь не бежать князю следом, размахивая кувшином с морсом? Дело в том, что если мужчина таким образом может посчитаться с одной женщиной и обидеть ее, что мешает также отнестись к другой? Например, к Вессе, когда она его разозлит?

Виктория

Ну… Вопрос не в поведении мужчин, а в ощущении от повествования. Да и наказать можно по-разному. Можно ударить, а можно и «в угол».
В любом случае я просто пишу о чувствах, вызываемых происходящим с героиней. В таких ситуациях накатывает некая безысходность. Вот как например в последнем случае — если бы не платье от Бренна, то осталась бы она вся мокрая, и девку никто ни схватил, ни извиниться не заставил.
Может в дальнейшем ее обидчикам будет больше доставаться.
Роман мне все равно очень нравится, это не упрек, я просто свое щемящее чувство описываю, тоску ❤️

Сандра Саар

Бренн неподражаем! Молодец, что догадался!

Марьяна Сурикова

Ага, верно предположил.

Люда

Спасибо!

Марьяна Сурикова

Пожалуйста =)

Люда

Спасибо!
Жаль девицу.

Марьяна Сурикова

Видимо, она все-таки надеялась, несмотря на его слова.

Инна

Спасибо большое!! дамочка красных линий не видит и кому то сейчас прилетит.. Марьяна с Днем писателя вас!! Спасибо что дарите нам потрясающие истории и допускает нас в такие прекрасные миры !! Творческих успехов!! Вдохновения Вам и вашему Музу!! и благодарных читателей!!!!

Марьяна Сурикова

Большое спасибо, я благодаря вашему комментарию узнала про праздник ))) и пошла требовать от всех, чтобы поздравляли.

Люда

Спасибо!
Значит не сестра. Окорот ей дали. Но может зря князь ее от себя оттолкнул? Весса же проявляет к нему склонности.

Люда

то есть я хотела сказать, что Весса не проявляет к нему склонности.

Марьяна Сурикова

Он же надеется, что пока не проявляет, а после может и начнет постепенно к нему склоняться.

Инна

Спасибо большое за продку!! выходит не на следуют князья свои княжества, просто как бы на пенсию уходят, а новые заступают на службу? получается у всех магов, кто приходит к ней на службу Стужа сердце и чувства замораживает?

Марьяна Сурикова

В общем-то, примерно так и есть )) уходят на пенсию. А Стужа себе лишь лучших берет.

Люда

Спасибо!
Так. А энто кто такая? Князь же вроде Вессой интересуется. Или может это сестра?

Марьяна Сурикова

Тоже вероятно, )) а ведет себя так, потому что соскучилась.

Юлия

Здравствуйте Марьяна! Дайте шанс Брену он и так столько потерял , что сердце рвется тянется к нему и Весса его. Не чего ей с князем пачкаться назад пусть коли глаза ищут а сердце Робчет.

Марьяна Сурикова

Она и не собирается, хочет просто прокатиться и посмотреть, что еще есть в северных землях кроме крепости и ее деревни

Люда

Спасибо!
Подольше бы эта Стужа не являлась. Но ведь донесут «доброжелатели».

Марьяна Сурикова

Конечно, наступит время.

Ведьмочка

Войд целовальщик ещё тот! Что ни скажи, все поцелуем заканчивается)))) С 8марта! Пусть масленица принесет тепла и удачи.

Инна

Так продолжения хочется)))))

Марь