Сердце Стужи

Глава 1. О правильных жертвах

  Руки затекли, пальцы занемели, не двигались, а веревка не ослабла ни на полстолечко. Я и ужом извивалась, и узлы подцепить пыталась — все бестолку. Держала меня веревка крепче некуда. Так даже братья ручищами своими не сжимали, а они крепко сдавить могли, синяки после неделю сходили. На совесть меня привязали.
  В отчаянии запрокинула голову и посмотрела в синее-пресинее небо, изо рта вырвалось облачко пара и полетело высоко-высоко в прозрачную синеву. А окрасится небосвод золотистыми предзакатными сумерками и потянет из леса, что за спиной, стылым и жутким. Скользнет неслышно снежной поземкой, укроет ноги, потянется вверх по стволу, чтобы коснуться губ, вытянуть через них саму жизнь. Сколько тогда продержусь? Против духа льда свой ли слабенький дар поставить смогу? Пожалуй, снежная сущность только порадуется, будет ей тут пир и десерт заодно.
  Вот же сглупила! Раньше следовало догадаться, что родня удумала. И в хмурых взглядах отца не углядела приговора себе и в хмыканьях братьев не угадала. А все потому что редко когда они ласково в мою сторону смотрели, а к чему привыкла, того почти не замечаешь. Стоило, стоило к жалобам охотников прислушаться, возможно, раньше бы предсказала, какую мне долю уготовили.
  Отец да братья лучшими охотниками в округе считались, никогда в силках дичь не переводилась, всегда нам мехов на продажу доставало и мяса к столу. Какое солили, вялили, а после в город отвозили. И птицы много было, словно и вправду держалось на моем роду благословение богини Стужи.
  В наших северных землях, только от ее благоволения все и зависело. Кого невзлюбит, тому только жить да бояться, как бы в заснеженном лесу не показался из-за деревьев беловолосый мужчина — фаворит богини, над всеми нашими землями хозяин. Ближе всех он был ей по сердцу и много лет уж так повелось. Его теперь тоже за божество почитали, хотя, по легенде, был он когда-то человеком. Только имя родное давно позабылось, а называли его Сердце Стужи, не иначе. Всегда шепотом и с оглядкой, не дай боги призовешь ненароком. Говорят, страшен он был лицом, а заместо сердца осколок льда. И только от его желания зависело поможет он человеку или насмерть заморозит. Вот и боялись его пуще лютого зверя.
  У нас же в последнее время такое приключилось: дичь в лесу точно перевелась. Ловушки поутру все пустыми находились, а люди говорили, будто по ночам в чаще вой раздавался. Не иначе дух ледяной там поселился. Его сперва дарами умилостивить пытались, чтобы зверей не пугал, но видимо не по нраву пришлись ему каша наваристая и поросенок молочный. Не та это сущность оказалась, которую обычными подношениями умаслить можно. Тут жертва побольше требовалась. И стал отец хмуро в мою сторону посматривать. Только и тогда я не догадалась, какая мысль его посетила. Ну не могла взять в толк, будто дочь родную в лес потащит.
  Да только это я его отцом считала, а в семье меня иначе как подкидышем и не называли. Было дело, набрел молодой охотник в лесу на человека. Лежал тот без движения, а снег уже и тело замел наполовину. Осторожно подкрался охотник к сугробу, пригляделся, а оказалось, что то девушка, сознание потерявшая, в лесу замерзала. Одна-одинешенька, ни вещей при ней никаких, ни одежды теплой. Еле-еле дышала к тому времени.
  Вот он ее домой и забрал, а дальше отогрел, приютил. Через годик у находки той ребенок родился. Охотник, конечно, жениться не думал, кто же на безродной женится. Девушка-то не помнила откуда она, где дом родной и люди близкие. А у парня невеста была на примете, а поскольку благоволила ему Стужа, то обещал охотник в будущем очень состоятельным мужем сделаться. Только и Найдену он свою никуда не отпускал.
  Слышала я однажды, что не раз и не два она пыталась от доли такой убежать и в лесу скрыться, только разве спрячешься, когда тому, кто ее держал, в округе каждый кустик, каждое дерево знакомо. Возвращал он ее, а еще думал, будто ребенок непокорную удержит. Не угадал. Сбежала и от него, и от меня. Туда сбежала, где никто не отыщет, откуда никто не вернет — в светлые небесные чертоги. И жилось ей там, думаю, слаще, чем мне у родни моей неприветливой.
  Стоит ли говорить, что отец не очень меня жаловал. Редко я от него доброе слово слышала, все больше попреки и фразу любимую: ‘Благодарна будь, что в лес не гоню’. И сыновья, от законной жены рожденные, когда подрастать начали, эту манеру хорошо переняли. Вот тогда я наловчилась от их ручищ, любящих за косу дернуть или синяков наставить, ускользать и прятаться, чтобы не отыскали. Пригодилось бы мне то умение и в этот раз, кабы сообразительней оказалась.
  Из леса вдруг потянуло холодом и я вздрогнула, но не от ледяного дыхания, больше от ужаса. Мороз пока был не страшен, хотя кто другой продрог бы уже до костей. Из одежды на теле только платье тонкое, золотистое, все так и сверкало в заходящих лучах солнца. Жертву ведь нужно красиво приодеть, показать духу — вот оно, твое подношение, прими и не гневайся на нас больше.
  Мачеха когда в комнату завела, наряд, на кровати разложенный, показала, признаться, кольнуло меня, пробрало до самого сердца. Отец его когда-то из города привез, не для меня, для дочки младшей, на приданое, хотя той пока лишь восемь зим минуло. Но красивое оно оказалось, глаз не отвести. Сперва золотое платье на тонких лямочках надевалось, все сверкающее, переливающееся, а поверх него пышное, из тонких кружев сплетенное. И досталось же мне такое чудо надеть в последний день жизни. Родня для монстра не поскупилась.
  В общем, когда я в те кружева вцепилась, насилу оттащили, да только верхний невесомый наряд уже в лохмотья превратился. Решили тогда только в нижнее платье нарядить, и его натягивали чуть ли не всей родней. Сопротивлялась я изо всех сил.
  Наверное, не вырасти я такой колючкой, и пожалеть могли бы, поплакали напоследок, а так привязали в тонюсеньком платье к дереву и побыстрее из леса убрались, на прощальные слова не тратя времени. Отец только посмотрел и сказал: ‘Вся в мать, такая же неблагодарная. А ведь я ей жизнь спас. Вот и ты за родню не переломишься’. Сплюнул в сердцах и ушел.
  И снова дохнуло по коже морозом, даже тонким ледком плечи взялись. Правда, тут же растаяло. Меня дар грел, тот самый, что от матери достался. Больше во всем роду у нас чародеев огня не было. Жаль, только очень слабо он проявлялся. Люди говорили, чародеи жили далеко-далеко в теплых краях, где никогда зиму не знали, и огонь их внутренний был столь силен, что не только духа ледяного на месте мог истребить, но и веревки, тело связавшие, вмиг бы пережег. А я могла лишь стоять сейчас возле дерева и не мерзнуть. Да еще маму вспоминать, точнее представлять, ведь не видела ее никогда. Мой первый вздох в тот миг прозвучал, когда она в последний раз выдохнула. Зато именем успела наградить, больно редким для наших мест, а потому чужим. Весной назвала или Вессой, как все вокруг обращались.
  — Шшш, — прошуршало по ногам и я вновь вздрогнула.
  Пушистый белый снег пришел в движение, потянулся тонким ручейком, укрыл ступни в матерчатых туфлях. Веревка обледенела, воздух словно застыл. Мое дыхание раскалывалось теперь на крошечные сосульки, со звоном опадавшие вниз. Солнышко скрылось за деревьями и больше не грело и не берегло меня от страшного духа. Тот же мигом учуял в лесу живую душу и устремился к ней, желая поглотить поскорее. Я не видела его, но чувствовала как там, позади, установилась мертвая тишина, даже ветерок стих.
  И хотя сила текла и текла по телу, а все же губы от холода побелели, кожа мурашками взялась и озноб прокатился вдоль позвоночника. Я глаза закрыла, дар призывая, а когда согрелась и открыла вновь, то едва не заледела от страха. Покачивался в сумрачном воздухе чуть прозрачный белесый силуэт. Космы спутанные серые едва земли не касались, фигура точно куль бесформенный, четко лишь лицо с глазами светящимися да широко раскрытым ртом обозначалось. С жадностью дух ко мне потянулся в поцелуе прильнуть.
  Я отшатнулась, вдавилась всем телом в холодное дерево и спина начала к стволу примерзать. Закричала бы, но воздуха не было для крика и смысла не было в мольбе. Кого могла попросить о помощи, кому свой стон адресовала бы? Не находилось для меня спасителей в этом заснеженном лесу, в такой миг лишь богам о спасении молиться, но и те вряд ли услышат.
  Сердце… — я выдохнула, а в следующий миг потекла по жилам ледяная вода вместо крови, грудь сковало холодом, а волосы, пушистой шапкой укрывавшие голову и плечи, покрылись корочкой льда.
  …Стужи…
  Казалось, и разум затянуло беспросветной холодной мглой. А огонь внутренний тихонько угасал, все тепло сосредоточив вокруг сердца, которое пока билось. Слова, нужно было сказать правильные слова, ведь если зов будет услышан, он может прийти. Говорили люди, не со всеми и не всегда бывал он жесток.
  Надежда, поборовшая даже давний детский страх, точно тонконогая лань, в последнем отчаянном броске ускользнувшая от свирепых охотников, воскресила в памяти слова и в уме лишь они прозвучали:
  Стынь трава, стынь земля,
  Лес под ветром склонись,
  Сердце Стужи, на зов мой явись.
  И оборвались слова, запнулся, потерялся этот отчаянный зов в снежных просторах, а тело почти уснуло в ледяных объятиях. Холод. Холод кругом царил, и никогда прежде мне не было так холодно.
  
  Дух давно так не радовался вкусной жертве. И хотя почти уж насытился, но не хотелось отрываться от посиневших губ. Он бы, пожалуй, и не прервался, пока жертва еще дышала, но взвыл внутри инстинктивный страх. Задрожало бесформенное тело и взметнулись под резко подувшим северным ветром спутанные космы. Стремительный бросок духа в сторону оборвался истошным воем, когда из снежного мерцания, из прозрачного воздуха шагнул навстречу беловолосый мужчина. В расслабленной опущенной к земле руке изо льда в мгновение ока сплелся синий клинок. Он сиял и переливался холодным огнем, но страшнее блеска прозрачных глаз для духа не было ничего. Перепуганная сущность рванулась в сторону, но чужая сила не позволила сбежать. Крепко держал его на месте прозрачный воздух, не давал уйти от короткого замаха. Клинок, сверкнув, прошел наискосок, разрубив пополам полупрозрачное тело, и оно истаяло без следа.
  — Вот еще одно порождение Стужи убил, — промолвил высокий гибкий человек, с прядями цвета платины, скользнув на заснеженную поляну следом за первым мужчиной. За руку он держал мальчишку, не старше десяти зим, а тот сверкающими от любопытства глазами смотрел вокруг, широко раскрыв рот. — За что ты их так не любишь, Бренн?
  — Бестолковые существа, эти духи, — ответил ему не шедший впереди, а третий по счету. Мягко вышагнул он из мигом успокоившегося снежного вихря. По росту равный первому, но с сизым оттенком густых прядей и синими-пресиними глазами. — Без разбору на всех кидаются.
  Беловолосый мужчина тем временем подошел к древесному стволу, к чьей коре примерзла тонкая девичья фигурка в обледеневшем платье. Синий лед покрыл тело и волосы тонкой полупрозрачной коркой.
  — Гляди, — сказал пепельноволосый, откинув со лба упрямую прядь, — Никак духу жертву принесли?
  — А ничего так жертва, — ответил второй, проведя широкой ладонью по платиновым кудрям, — жаль, спасти не успели.
  Шедший первым мужчина подошел к девушке вплотную и протянул ладонь. Коснулся застывшего лица, а лед вдруг со звоном осыпался с тела. Веревки, повинуясь легкому взмаху, опали на землю раздробленными сосульками, но та, кого привязали на потеху ледяного духа, даже не шелохнулась.
  — Эх, опоздали. Человек против такой твари долго не продержится. Поздно позвала, — вздохнул пепельноволосый.
  — Жива, — впервые произнес тот, кто стоял сейчас возле дерева. Прозрачные глаза, похожие на чистый студеный родник, внимательно оглядывали точеные черты застывшего личика, а после быстро окинули взглядом всю тоненькую фигурку, — не человек она. Чародейка.
  — Да брось! — присвистнул второй, от изумления больно дернув себя за платиновые кудри, — каким ветром огненную девчонку в наши земли занесло?
  — То-то дух медлил, — вставил свое слово третий собеседник, — оторваться не мог.
  — Ох и вкусные эти чародейки, — толкнул его плечом второй. — Поцелуешь такую и вмиг весь лед в груди растопит. Сила по жилам потечет, в крови заиграет.
  — А тебе бы только о поцелуях думать! Жалко ведь девку. В лесу одну привязали духу на потеху. Вот же темный народ здесь обитает. Нет бы самим вооружиться, выследить, а после огоньком прижечь. Спасти-то сумеем, Бренн?
  Их предводитель лишь склонил набок голову, отчего белые, мерцающие, точно снег на солнце, волосы коснулись плеча. А после он поднял ко рту ладонь и слегка подул.
  Фигурку девушки окутало слабое мерцание, отчего вся кожа ее покрылась тонким слоем белого инея. Снежноволосый отступил на шаг, а подле него вдруг сплелись из снега настоящие ледяные сани, такие длинные, что на них вполне мог уместиться человек. Подойдя ближе к побелевшей фигурке, он легко поднял ее на руки и уложил поверх саней.
  — Чего он ее заморозил-то? — спросил одного из взрослых мальчишка, — она же и так не дышала.
  — Не заморозил, дурень, — дернул его за ухо платиноволосый, — морозом укутал, точно одеялом. В этом коконе она отогреется, а к огненному жару пока никак нельзя. Сперва пусть кровь ток свой восстановит, к каждой клеточке пробьется, жизнь в теле снова зажжет. А иначе очнется, и ни ногой, ни рукой двинуть не сможет.
  — Это ж больно, когда после мороза тело отмирает.
  — А то! — хмыкнул мужчина, наблюдая, как их предводитель взмахом руки заставляет снег вокруг саней скрутиться в тугую спираль, — но лучше разок перетерпеть, чем после всю жизнь мучиться. Коли она чародейка, огонь внутренний быстрее жизнь восстановит. Теперь главное укрыть.
  Сани исчезли в снежном вихре, а беловолосый мужчина оглянулся на своих спутников и снова махнул рукой. Вокруг четверых взметнулся снежный буран, завертелся воронкой и осыпался снежинками, явив взору лишь заметенную поляну.

Глава 2. О разной силе

  Мальчишка бочком протиснулся к заиндевевшей лавке, посмотрел еще разок на настоящую чародейку, всю укрытую снежным коконом, и тихонько тронул пальцем белоснежную корочку. Она неожиданно хрустнула под рукой и вдруг мигом слетела с девичьего тела инеистой шелухой, а мальчишка перепугался и хотел уж удрать. У самой двери словили за ухо крепкие пальцы.
  — Куда подался? Трогать кто велел?
  — Ай, санами, я нечаянно, не буду больше!
  — Конечно не будешь. Сейчас ухо оторву в назидание, такую науку точно не позабудешь.
  Мальчишка старательно зажмурился, представил себя без уха и сумел выдавить две крупных слезинки, отчего хватка наставника тут же ослабла, а после и вовсе пропала.
  Щелкнув любопытного и громко шмыгающего носом постреленыша по лбу, мужчина прошел к лавке и посмотрел на девушку. Склонился чуть ниже, проверить, дышит ли, и, удовлетворенно хмыкнув, пригладил ладонью упавшие на глаза платиновые кудри.
  — Отогрелась. Скоро очнется.
  — Санами, — любопытный воспитанник уже маячил за спиной, — а если Стужа разгневается? Наказание какое придумает?
  — На что разгневается? Пускай он чародейку спас, но ведь на зов откликнулся. А с братцем у Стужи перемирие временное. Главное, чтобы она здесь не явилась, пока девчонка у нас.
  — Так я не о том. Богиня страсть как не любит, когда ее созданий убивают. Не оттого ли на огненных злится?
  — А, ты о духе. Стужа их создала больше из вредности.
  — Ой, — мальчишка не удержался и испуганно прикрыл ладонью рот. Чтобы так о богине говорить! Такое себе только его наставник и позволял, ну еще Сизар иногда высказаться мог, правда больше шепотом.
  — Брату насолить хотела. Думаешь, она сама их бережет? Другим трогать не позволяет, потому что в эти клочки дыма жизнь вдохнула, но они ей толком послужить не могут. Приказов сложных не понимают, какой прок от таких? Бренну Стужа слова не скажет, будь уверен. Ему все прощается.
  — Вот бы и мне так!
  — Так — это как? — мужчина с улыбкой посмотрел на воодушевленного мальчишку. Хотя тому минуло лишь десять зим, но снежный дар уже проявлял себя, а кончики светло-русых волос тронуло серебро.
  — Так ей служить, чтобы она меня из всех выделяла.
  — Эх, глупый! — потрепал его по голове наставник. — Мы все ей служим, каждого из нас она милостью одаряет, но чтобы так, как Сердце Стужи ей близким стать, тут, парень, одного дара мало. Сперва попробуй свое сердце на кусок льда обменять. Тут порой поколдуешь и сразу все тело смерзается, мышцы колом встают, в груди холод давит, только сердца жар его и растопит. А как с постоянной болью мириться, если там осколок ледяной? Жить так, чтобы в груди всегда кололо от холода, из-за которого само дыхание смерзается. Нет! Даже дар, по силе безграничный, того не стоит.
  — А чародеи огня как же колдуют?
  — У них иначе, у них жар все нутро опаляет. Магия она легко никому не дается, а чем больше сила, тем сложнее. За все свою цену платишь, потому проще человеком оставаться и учиться даром правильно владеть.
  — Вот стану я, как вы, санами… Ой! Вздохнула, кажется.
  
  ‘Тук-тук-тук’
  Ходики так тикают? Звук больно странный, будто сломалось в них что.
  Я открыла глаза, глянуть на стену, где висел деревянный домик с двумя медными стрелками, но нашла лишь толстые заиндевевшие бревна. Хотела протереть глаза, а руки оказались тяжелыми и такими неподъемными, что я не на шутку перепугалась. Не иначе, как связана!
  Дернулась и чуть с лавки не кувыркнулась. Поймали у самого пола чьи-то руки и обратно уложили.
  — Тише! Куда, прыткая, собралась?
  На меня смотрели светло-серые глаза необычного мужчины. Странен он был тем, что на щеке серебрился морозный узор, а волосы, кудрявыми волнами падавшие на лоб, сияли точно браслет платиновый. Необычный, чуточку чужой облик, в котором хоть и проскальзывало человеческое, но словно подернулось оно снежной мерцающей пеленой. Однако явно он не был ледяным духом.
  — Спросить хочешь, где оказалась?
  Я кивнула.
  — А если отвечу, что мне за это будет?
  — Эй! Коней притормози! — низкий рокочущий голос, заставил первого мужчину поморщиться. Я хотела повернуть голову, рассмотреть, но не вышло. — Никак с чародейки уже награду спросить задумал. Не ты спасал, не тебе и спрашивать.
  — А вдруг сама бы пожелала наградить? Чего мешаешься, Севрен?
  — Скажи, ты колдовать умеешь? — передо мной вдруг возникла взлохмаченная мальчишечья голова. Большие детские глаза смотрели с любопытством. Пока те двое препирались, ребенок подобрался к самой лавке и склонился надо мной. — Можешь огнем в стену запустить?
  Я снова зажмурилась. Видимо, не пришла еще в себя, видения мучают. Вдруг все разговоры разом стихли и словно бы скрипнула дверь.
  — Очнулась? — другой голос спросил и от его звучания я всем телом вздрогнула. Взметнулся такой жар из самого сердца, что подступивши к горлу, закружил голову. То не я, сила вдруг взбунтовалась. Я пока лишь слабость ощущала, зато дар взметнулся, как никогда прежде, всю грудь обжег, заставил со стоном выгнуться. Мальчишка от меня мигом отшатнулся и тот, второй мужчина, резко назад отступил.
  — Ишь, как огонь лед чувствует, кабы избу не пожгла, — произнес рокочущий голос.
  А мне все хуже и хуже делалось и совладать невмоготу, жгло изнутри, грудь раздирало, точно когтями по нежной коже. Тут и оторопь сошла, тело мигом задвигалось и, не помня себя, я с лавки соскочила.
  — Отходи! — крикнул, кажется, тот, что с кудрявыми волосами.
  Люди, кто в избе оказался: те двое, да мальчишка, — мигом в углы вжались, а я к двери рванулась. На воздух, к холоду, туда, где остудить этот пожар смогу.
  Но дорогу человек преграждал, стоял ровно на середине моего пути и не двигался. Я же в то состояние вошла, когда ничего толком не замечала. Рванулась к двери, желая оттолкнуть прочь с дороги, да расшиблась об него, точно волна о скалу разбивается. Руки чужие, крепче веревок, у дерева державших, поперек спины обхватили. И мой рывок на пределе сил, против которого ни один из братьев не устоял бы, его даже не пошевелил. Отразились в морозных прозрачных глазах пламенеющие пушистые волосы и кожа, точно солнце светящаяся. Я же, не понимая, что творю, взметнула выше ладони.
  Марево огненное рванулось от пальцев и заколебало воздух между нами. Я не знала, но чувствовала, было оно жарче самого жаркого пламени. От такого даже металл оплавится, истечет восковыми каплями. Но столкнулось вдруг мое пламя с ледяным промозглым дуновением. Воздух, дрожавший жаркой волной, застыл и пошел морозными узорами, которые трескались и ломались. Так накатывают одна на другую две волны, сталкиваются с разбега: одна, что отходит с берега, и другая, которая приливает. Врезаются с гулом и обе рушатся, исходя бурной пеной. Вот и теперь обе силы будто сшиблись друг с дружкой, а кругом заволокло все белесым снежным паром, укрыв пространство на расстоянии в несколько шагов.
  За плечами мужчины взметнулся прозрачный плащ, сотканный из тысячи снежинок, и окутал мои руки и спину, обволок ледяным холодом, который я лишь по морозному облачку пара угадала, телом же не ощутила. Сила внутри плеснула один раз, другой. Она рвалась и рвалась наружу, как рвется с цепи преданный хозяйский пес, ощутив поблизости чужого. Она скрутилась внутри жаркой пламенной бурей и плеснула в последнем броске на застывший между нами прозрачной корочкой воздух, захрустела тающим инеем, растопила ледяную преграду. Но укрывший меня плащ сжался плотнее, и мощь, плеснувшая так щедро, вдруг перестала давить. Отпустило в груди, огонь поутих, и сделалось мне легко. Я воздуха жадно глотнула и дух смогла перевести. Только руки тряслись мелкой дрожью, вцепившись в плечи державшего меня человека.
  — Погасил, неужто погасил? — позади пораженный возглас раздался, — Бренн, ты как это… C огненным выбросом сами чародеи не совладают.
  — Вот это сила! Мне бы такую! — протянул восторженный мальчишечий голос, а мужчина напротив меня усмехнулся. Одно только странно, усмешка его глаз не коснулась ни капельки. Как плескался в их глубине холод, так и не оттаял нисколечко.
  Человек пальцы разжал, меня от хватки железной освобождая, и заметила в тот момент красные длинные ожоги на его руках. Тянулись они от самых ладоней а, рубашка прожжена оказалась и оголяла белую кожу с красными отметинами. Затягивала пугающие раны тонкая инеистая корочка, а стоило мне назад отступить, как увидала такие же свежие шрамы на широкой груди.
  Я ли это, я сотворила?
  — В другой раз задумаюсь чародейку спасать, — тряхнул головой человек, и цвет его волос показался мне необычней всех виденных. Белоснежный и в прядках искры сверкают, точно белый снег в лунном свете искрится. И даже не поморщился он при этом движении, не скривился от боли, точно вопреки муке собственного тела чуть ли не каждый день чужой огонь гасил.
  Однако услышав его слова про чародейку, я додумалась наконец оглядеться.
  Изба странная оказалась, по форме квадратная, из бревен сложенная, а у дальней стены на всю длину лавка. И ничего больше. В избах ведь как, раз построили, должна какой-то цели служить, а здесь… То ли сбор, то ли совет проводили, но только лавка одна, да и комната тоже по размеру не больно большая. Но удивительней избы, конечно, люди оказались: трое мужчин да мальчишка. Двое рослых плечистых вроде разнились друг от друга, однако и схожесть была. Не в движениях, не в выражении глаз, больше в ощущениях. Роднило их что-то. Ведь бывают людей, одним делом связанных, это дело крепче прочих уз объединяет. Мальчишка же и вовсе привычным казался, любопытный, как всякий ребенок, только волосы на концах тронуты серебром.
  И кто же такие?
  — А ты кого звала? — тот, кто меня поймал, наблюдал, как я оглядываюсь, а потому на вопрос, который неожиданно вслух задала, мигом ответил. И если тех двоих я бы еще приняла за охотников, которые в лесу на мое дерево случайно набрели, то этого назвать человеком язык не поворачивался. Не было в нем того, что людей отличает. Ведь у живого разумного существа чувства в глазах, от него теплом веет и все тело жизнью дышит, а здесь я человека не ощущала совсем, вот ни капельки.
  Потому окинула пристально взглядом, да заметила, как прежде красные раны обратились белесыми полосками, покрытыми мелкими кристалликами льда. Идет такая полоса по груди, извивается, а на ней изморозь иголочками топорщится, и так захотелось растопить. Снова сила взыграла. Кололи мне глаз эти иголочки, острые, длинные, ощерились сотнями наверший и пальцы зудели, от желания смахнуть. Словно на себе их холод ощутила. Даже ладошкой потянулась, а тот, кто не иначе, как маг снежный, вдруг бросил:
  — Не прикасайся.
  И позади раздалось насмешливое.
  — Думаешь, у тебя одной дар на ледяную силу реагирует?
  Я не сразу поняла, да мужчина со снежными волосами пояснил.
  — Ты лед ощущаешь, а я огонь чувствую. На твоем месте пока бы не рисковал. Свой дар я хорошо контролирую, но после выброса огненного мне и свою силу усмирить нужно.
  Поняла. Вот сразу осознала, что сказать хотел и отступила. Потом о вопросе своем да его вспомнила и ответила:
  — Я Сердце Стужи звала.
  — И? — изломил брови тот, кто мой огонь усмирил.
  — И не похож ты на него.
  — Отчего же? — не он спросил, снова позади уточнили. И с таким любопытством, что не сдержалась и объяснять начала.
  — Сердце Стужи обликом настолько ужасен, что каждый, кто взглянет, от страха разум теряет. Еще, говорят, глаза у него чернее ночи, и бездонная бездна в них плещется.
  — Это с чего у повелителя льда глаза черные? — уточнил кудрявый.
  — От горя.
  Те двое и мальчишка на лавку даже присели и с таким любопытством на меня уставились, что я продолжила. Повела рассказ, который не раз и не два сама слышала.
  — Жил на свете человек один, были у него семья, дом крепкий, родители и друзья. В те времена люди вечно норовили друг с другом поссориться, а потому города отдельно стояли и нередко нападали соседи друг на друга. Воинов в то время ценили на вес золота, а этот человек был истинным воином. Вот и звал его правитель края на службу, да так часто, что ему дома реже бывать доводилось, чем на поле ратном.
  Замолчала, дух перевести, а сизоволосый отметил:
  — Как рассказывает, заслушаешься.
  Ободренная такими словами я дальше продолжила:
  — Хорошо он бился, долго правителю верой и правдой служил, а когда домой возвращался, радовалось сердце, что подрастают смышленые и бойкие сыновья, а любимая жена ждет с похода. Но вот однажды вернулся в свой край и нашел одно пепелище. Говорят, враги отыскали и никого не пощадили.
  Мальчишка на лавке громко вздохнул, вроде как всхлипнул.
  — И правитель не уберег его семьи и никто не предупредил, не донес заранее. Еще и задержали в походе. А вернись он на день раньше, непременно бы успел, дом бы отстоял, семью. Вот, говорят, с тех пор почернели от горя его глаза. Врагам он отомстил жестоко, но это близких назад вернуть не могло. Зато слава о его деяниях дошла до самой богини Стужи, и она лично явилась к нему. Предложила себе послужить, обещала от вечной боли, которой никакой местью не заглушить, избавить, и взамен человеческого сердца предложила кусок синего льда. Говорят, он согласился и действительно позабыл боль, как и все прочие чувства. Зато вернее его не было у Стужи воина и стал он ей ближе и дороже всех остальных.
  Договорила рассказ, и царила кругом какое-то время тишина. Я поглядела на тех, кто на лавке расположился. Они грустно смотрели, словно ждали еще продолжения, а история слишком быстро закончилась. А после повернула голову к тому, кто позади меня стоял, и вот у него никаких эмоций на лице не обнаружила. Даже бровью не повел. Сложив на груди руки, стоял, прислонившись к бревенчатой стене, а на губах едва заметная улыбка играла.
  — Потому, значит, и не похож? — уточнил. — Глаза не черные оказались?
  Я кивнула.
  — А еще ты обликом не ужасен, видишь, дева разум от страха не потеряла, — со смехом заявил тот, что с платиновыми кудрями. — Бренн, ну что тебе стоит, прими разок боевую ипостась, не разочаровывай девушку.
  — Я затем ее спасал, чтобы насмерть пугать?
  — Привыкать все равно надо, — басовито добавил мужчина с сизыми волосами, — если с нами останется и не такое увидеть доведется.
  Однако же странно все это. Я одна в избе необычной и с незнакомцами, по виду которых сразу понятно, в бараний рог не то что меня, всех братьев скопом вмиг свяжут. А этот, кого Бренном называли, еще и настоящий снежный маг. Про них я тоже истории разные слышала. Немудрено даже, что именно такие вот маги ледяного духа уничтожить смогли, а меня в лесу отыскали. Однако же я их не боялась, ну вон тех двоих точно. Возможно, все дело было в мальчишке, так доверчиво сидевшем между взрослыми мужчинами и наравне с ними задававшем вопросы. Он даже не испугался к Бренну обратиться:
  — А можно ее оставить? Так сказки хорошо рассказывает.
  Истории я любые могла бы поведать, это правда. А какие не знала, те легко придумывались. Для сестренки младшей чего только не сочиняла. Вот и мальчишку проняло, видимо, ребенку здесь некому было историй рассказать. Где они вообще живут? В чаще лесной, подальше от людей? У нас считали, что снежные маги в крепости селятся, куда хода простому человеку нет. Только обладающий особенным даром отыскать и увидеть сможет.
  — Оставить? Чтобы сказки рассказывала? — и столько насмешки в ответе прозвучало. Прозрачные глаза прищурились, окинули меня сверху-донизу. — Жива осталась и ладно. Пускай к своим возвращается.
  И такой грустный вздох в ответ на его решение прозвучал, причем все вздохнули: мальчишка да те двое. Только их тоске до моей далеко было. Ведь как туда вернуться, откуда меня напрямую в лапы ледяного духа отдали?
  — Не хочу я к ним возвращаться, — не удержалась от протеста. Понимала, что за спасение поблагодарить нужно, а требовать чего-то права не имею, но не сдержалась.
  Ледяной взгляд в ответ холодом окатил.
  — А мне что за печаль, чего ты хочешь?
  — Так если нет печали, зачем спасал?
  Двое позади вдруг закашлялись, будто воздухом поперхнулись, мальчишка затаился тише мышки и тишина повисла, ножом режь. В такой момент любому, не только мне, понятно бы стало, что с ответом я поспешила. Явно не то сказала.
  — Вернешься, — негромко произнес тот, у двери, — расскажешь, что сама с духом справилась. В другой раз не рискнут у дерева вязать. Ну а насчет ‘Зачем спасал’ сперва бы разузнала как следует, чем тебе магическая клятва грозит, потом бы между мной и духом выбирала. Вероятно, и не позвала бы.
  Это как так? Между смертью и спасением выбирая, могла бы смерть принять? О какой клятве речь?
  Бренн вдруг кивнул на меня и велел: ‘Ловите, сейчас откат начнется. Как в себя придет, позовете. Верну обратно’.
  И хлопнула дверь, только метнулся в избу снаружи вихрь снежинок. Даже разглядеть, что там, за ней, не удалось.
  А потом повело. Ох, как повело! Закачались пол и стены, перепутались местами, бревна заскрипели, вжимаясь друг в друга, потолок вниз подался, прямо мне на голову. Четыре руки и правда поймали, вновь на лавку потащили. И я в такое полубеспамятство впала, душное, тошнотворное, тяжелое. Голоса надо мной говорили, говорили, гудели, точно рой рассерженных пчел, и никак смолкать не хотели. Тянулись фразы одна за другой без остановки, цеплялись кончиками друг за дружку, одна в другую перетекала, и никак они мне покоя не давали. Вдобавок к скорби телесной, еще и на сердце давили.
  — Ведь и правда не знает, на что подписалась.
  — Кто ж ее заставлял слова магические произносить?
  — Кто, кто? Жить захочется, не только с Сердцем Стужи договор заключишь. Вот чего он с нее потребует взамен?
  — Что с девки потребовать можно?
  — Ты по себе всех не меряй.
  — А вы о чем?
  — Малец, кыш во двор! Засиделся без дела.
  Вновь скрипнула и хлопнула дверь, а голоса продолжили жужжать.
  — Сдается мне, Сизар, она нас не узнала. Не иначе за обычных снежных магов приняла.
  — Откуда им в глуши о нас знать?
  — Не верит, что Бренн и правда хозяин льда. Вот глупая!
  — Чего сразу глупая?
  — Сам посуди, если огненные чародеи с выбросами силы совладать не в состоянии, кто бы из снежных мог их погасить? А еще подумай, что она с ледяным духом не справилась, а здесь едва избу не сожгла. Огонь силу, все прежде виденное намного превосходящую, ощутил, вот и рванулся наружу. Такое если сопоставить, как еще усомниться, кого перед собой видишь?
  — Ты ее сказку о Сердце Стужи слышал? Она простых вещей не знает. Огонь свой призывать не умеет. Ее бы оставить, обучить. Вдруг бы пригодилась.
  — Слышал его? Не оставит он чародейку. Хоть и обучить бы мог.
  — Вот если бы она сама к нам пришла…
  — Ты это брось, коли ее надоумишь, сам знаешь, что за то будет.
  — И не собирался. Но вдруг сама сообразит. Вот выйдет как-то ночью во двор, а там луна полная в небе висит прямо над горизонтом и над ней звезда светится. Тут чародейке в голову и придет, почему бы по направлению той звезды в заснеженный лес не податься. И потом…
  Голос вдруг перестал жужжать, оборвался коротким и гневным:
  — Ох, доиграешься Сизар!
  — А что? Она в беспамятстве, нас слышать не может. Я же просто так рассуждаю. Вот если бы ей рассказал, иное дело.
  — Стужа с тобой! Тот еще упрямец. Положил на девчонку глаз, а теперь ждешь, что она жизнь человеческую вот на это променяет.
  — При нормальной-то жизни, как говоришь, человеческой, в жертву не приносят.
  — Кабы и так. Чародейка она. Здесь чем крыть будешь? Ты снежный, она огненная.
  — И чем плохо?
  — Всем хорошо! То-то тебя в другой угол отнесло, когда в ней огонь проснулся.
  — Сам будто рядом задержался.
  — Я мальца защищал. А не умея с пламенем сладить, не лез бы на рожон. Чародейку ему подавай, целовать ему их сладко. Слышишь хоть меня?
  — А то! Орешь ведь громко, даже в ушах гудит.
  — Толку с тобой говорить! Я ему про одно, а он с девчонки глаз не сводит. Ну и сиди, присматривай!
  Снова хлопнула дверь и наступила чудесная тишина.

Глава 3. Об одном выборе из трех

  В себя меня привела рука, наглая такая ручища, которая платье поглаживала. И ведь точно не замечательную сверкающую материю на ощупь пробовала, а скорее меня ощупывала. Глаза как-то мигом распахнулись и возмущенно на эту лапищу уставились.
  — Очнулась? — улыбнулся платиноволосый, а пальцем ведет себе по рисунку на груди.
  — Пробудилась, — пробурчала в ответ. Вот от такой наглости непомерной и пробудилась.
  — Значит расстанемся вот-вот? А я еще не налюбовался.
  Улыбнулся широко и снова взгляд на грудь скосил.
  Бывают же такие счастливые наглецы, которых хоть хмурым взглядом одаривай, хоть прямо говори, а улыбка не померкнет, еще шире сделается.
  — Нечему там любоваться, платье как платье.
  — А я и не на платье смотрю, — и глаз не опускает, и смотрит так, разве что взглядом, как словами, не говорит. — И не холодно тебе?
  Вдруг уточнил.
  Да под таким взглядом даже если холодно, мигом согреешься. А у меня же еще и магия.
  — Тепло, снова пробурчала, повела плечами и уселась на лавке. — А где остальные?
  — А кого тебе еще надо, когда я здесь?
  Вот же!
  — Того, кто меня обещал домой отнести. Если он не передумал.
  — Как же, передумает, — искренне вздохнул блондин и даже улыбаться перестал. Посерьезнел вмиг и вдруг чуть ближе ко мне наклонился и совсем тихо сказал:
  — Ты только зеленую не бери, когда предложит.
  — Что?
  Вот совсем смысла не уловила. Правда и пояснений дождаться не успела. Дверь бухнула о стену и заявился внутрь тот, что с сизыми волосами. Пора бы и самой их имена узнать. А с другой стороны, коли не оставляют, на что мне их выспрашивать?
  — О, очнулась, — заметил меня на лавке вновь прибывший, и, обернувшись, назад, закричал, — Бренн!
  — Ну чего ты заявился, Севрен? — поморщился тот, который рядом со мной сидел, — только очнулась, а ты уже призываешь. За дверью, что ли, дежурил?
  — Знаю я тебя, Сизар. И пяти минут достанет голову вскружить, пускай лучше ступает да сердце после ни о чем не болит.
  Необычные они все ж здесь какие. Не спросят ни о той жизни, от какой меня к дереву в лесу привязали, ни о чем остальном. Вот звала, пришли. Спасли, значит будь тому рада. С остальным не обещались. Ну и не буду упрашивать. Еще не хватало здесь себя даже большей приживалкой, чем в доме отца ощущать. Нет так нет. Даже отвернулась от них. И честно, не ощутила приближения, а потому вздрогнула, когда над головой прозвучало:
  — Ну, идем.
  Стоял передо мной тот самый со снежными волосами и ладонь протягивал. Двое других, как оказалось, уже у двери топтались. Один с грустью поглядывал, другой, вроде как с состраданием, только этот третий вовсе равнодушно смотрел. Но о его глазах ледяных я уж рассказывала.
  Протянула ладонь, что делать. Думала, на улицу выведет, а нет. Взметнулась снежная поземка, потекла по ногам, добралась до плеч, дохнула в лицо и глаза запорошила. Когда проморгалась я, мигом узнала снежную поляну и дерево, у которого прошлый закат повстречала. Удивительно, но теплилась теперь за высокими елями румяная заря и солнце лениво вползало на небосвод. Только-только пробудилось и, видимо, не хотелось ему выбираться их пуховой постели, вот и взбиралось на небесную обледенелую гору неохотно.
  Как бы не ощущалась на душе тяжесть, а все же обязана я была отблагодарить. Вот глянула на дерево и сразу вспомнила весь ужас и беспомощность, даже дух ледяной едва снова не пригрезился.
  Обхватила себя за плечи, вскинула голову и на провожатого прямо посмотрела.
  — Спасибо.
  Он плечами повел равнодушно в ответ.
  — Мне благодарности не нужно. Ты, призвав, слова магические произнесла. А любой, кто Сердце Стужи зовет, за то после отплатить должен.
  — За помощь?
  — Кому помочь, я сам выбираю, — он усмехнулся, — не каждый, как ты, в минуту смертельной опасности зовет. Разные призывы бывают.
  Нехорошей мне та усмешка показалась, опасной. Сразу понятно, что если на пустом месте магическую клятву произнести, баловства ради, то после еще как за это поплатишься. А ведь у нас слова эти передавали в сказаниях да упреждали, что призывать Сердце Стужи не следует. Не зря, видать, повторяли, что какая бы нужда ни прижала, а звать хозяина льда не смей.
  — Ну, теперь выбирай.
  И ладонь ко мне протянул. А на ней три снежинки. Красивые, точно хрустальные, ровненькие, сверкают на широкой ладони и не тают. Одна сиреневая, другая бирюзовая, ну а третья зеленая. Зеленая? Не о том ли светловолосый предупреждал? Сизаром его, кажется, называли.
  — Снежинку выбирать?
  — Свою плату за спасение. Сиреневая — дар мне свой отдашь.
  Меня даже в жар бросило. Как дар отдам?
  — Так и отдашь, как другие отдавали. Расплатишься им и позабудешь все случившееся. Будешь себе дальше спокойно жить.
  Опять вслух спросила? Но ведь от матери кроме дара ничего не осталось? А сколько он меня выручал, согревал? Родня не шибко заботилась, тепло ли ночью на лавке под рваным одеялом. Или в дырявых сапогах в снегу по колено утопать.
  — Бирюзовая — отдашь самое дорогое, что больше всего любишь.
  Самое дорогое? Кроме дара и нет ничего дорогого у меня.
  — Мне посвятишь то, что сердце согревает, чему улыбаешься, что радость вызывает.
  — Да не было в жизни радости!
  — Не было? Никакой? — вроде как удивился, — и не любил никто, и не жалел?
  К собаке дворовой и то лучше относились.
  — И не заплакал никто, когда тебя в лес вели?
  — Да кто бы…
  Начала и запнулась. Губу закусила, пряча от него глаза. Перепугалась насмерть, а вдруг прочитает и сам возьмет, не спросив. Вдруг захочется ему мою радость прибрать? Ведь я, на всех обиду затаив, почти позабыла, как сестренка сводная отцу в ноги бросалась, как висла на мохнатых штанах, кричала. Слезки на круглых детских щечках на морозе застывали. Ведь в комнате заперли, она из окна в одной рубашке выскочила. Сердце тот крик на части разрывал.
  — Любят значит, — и даже как улыбка в голосе прозвучала, отчего я вновь решилась глаза поднять.
  — Зеленая, — дал взглянуть на последнюю снежинку. — Лишь силу отдашь, добровольно. Теплом поделешься, чародейка?
  И голову набок склонил, и снова улыбка на губах и холод в глазах.
  — Как поделюсь?
  — Поцелуешь. Сама. Только если зеленую выберешь, позабыть ничего не сможешь. Поселится ледяная заноза в сердце и покоя себе не найдешь. Выбирай.
  — А если… если ничего не хочу выбирать?
  — Ледяная сила сама плату возьмет.
  И вроде спокойно ответил, но закружился вокруг вихрь и пробрало холодом до костей. Огонь взметнулся внутри, растапливая, борясь с чужой силой, но гас, отступал под натиском. А в голове стучало: ‘Выбрала жизнь, выбирай теперь, как жить’.
  А как тут выбрать? Дар отдать или, может, любовью сестры с ним расплатиться? Вернусь домой, а она, как и остальные, отворачиваться начнет, не подбежит больше, не обнимет, на коленки не заберется. Ведь тогда хоть волком вой от тоски. У человека, которого совсем никто не любит, сердце рано или поздно изморозью возьмется, а после превратится он вот в такого исполина ледяного.
  Потянулась к его ладони, пальцы замерли, не докоснувшись.
  — Зачем вам тепло? Разве холод ощущать можете?
  Ведь и дух ледяной из меня почти всю жизнь с теплом вытянул, и льда хозяин теперь той же монетой расплатиться требовал.
  — Почти никогда, — слегка головой качнул, — а вот тепло человеческое только взять можем.
  Поднял вдруг свободную руку, и пальцы холодные по горлу моему пробежались, легонько так, но озноб охватил. Сдавило, закололо аккурат там, где солнечное сплетение, и ни вдохнуть полной грудью, не выдохнуть. Давит и давит, до темноты в глазах. И вроде, когда не сопротивляешься, даже дыхание выровнять можно, но как же тягостно. Он не морозил, он просто давил, давил и колол… Убрал пальцы, и мигом тепло хлынуло, смыло душащий холод, согрело, дало вдохнуть.
  — Почувствовала? — спросил.
  Еще как почувствовала. Мигом захотелось от ледяного этого поскорее подальше убраться.
  — Что же, больше не кому с вами теплом поделиться? Никто целовать не рискует?
  Засмеялся. И удивил меня этим больше некуда. Не ожидала просто, что такой, как он, про смех хотя бы слышал.
  — Меня не рискуют, — ответил. — Мигом в лед обратятся.
  Вот после этих слов я все же попятилась.
  — Чего испугалась, чародейка? Или ты человек, чтобы от прикосновения моих губ заледенеть?
  — И вовсе я тебя не боюсь.
  А глаза отвела, потому что врала безбожно. Еще как боялась. И целовать его страшно было. Понятно, что тепло свое желанное он при любом выборе получал, но при таком-то куске льда заместо сердца надолго ему вряд ли хватало. Только очень жаль было дара, еще жальче сестру. Вот и стала себя подбадривать, как могла. Не велика беда, что позабыть не смогу. Разве прежде ни с кем поцелуи на вкус не пробовала? Было ведь и не по принуждению вовсе. Вот и сравню, как хозяин льда поцеловать может. Такой глыбе ледяной уж точно удивить нечем. Зачем ему только добровольное согласие нужно? Дух, не спрашивая, тепло через губы вытягивал. Или в таком случае у тепла вкус иной? Или действует недолго? А может насильно отнятое в груди не согреет, тяжесть не снимет?
  Зажмуриться хотелось, страсть! Но я решилась, протянула ладонь и взяла зеленую снежинку. Сжала пальцы, а она растаяла, прочие же и вовсе исчезли.
  — Как тебя целовать-то? — пробурчала ему, так спокойно наблюдавшему мой выбор. — На пенек забраться или…
  Еще вопрос закончить не успела, а он подхватил меня за талию, поднял выше, и под ногами точно пенек из снега соткался, ровно той высоты, чтобы мне не приходилось на носочки вставать и изо всех сил вверх тянуться.
  Сердце в груди бухало от беспокойства, и я внутренне на себя прикрикнула. Вот же развела страхи! Поцеловать его быстренько и не встречаться никогда больше. В иной раз уж точно не позову.
  — А ты много тепла заберешь?
  И все же не могла с собой ничего поделать, тянула время.
  — Сколько отдашь.
  — Могу совсем чуть-чуть?
  Улыбка в ответ.
  — Когда прервешь поцелуй, тогда и я закончу силу брать.
  Еще и от меня все зависит. Уж больно выбор простой. Удивительно, как он его в один ряд с теми двумя поставил. Странно и немного подозрительно. Ведь в первом случае говорил, что позабуду, нормальной жизнью заживу, может, стоило… а впрочем, выбор я уже сделала. Довольно метаться.
  Взять себя в руки и… точнее его взять, лицо его в руки взять и чуточку приблизиться. И не так это страшно. Истинная правда. Честное слово.
  И все ж я зажмурилась, когда, обхватив ладонями его скулы, потянулась к губам. Главное, в холод прозрачных глаз не вглядываться, чтобы совсем не напугаться, а проще представить себе, будто кого иного целую. Нравился мне один парень по соседству.
  Коснулась. Коснувшись, вдруг поняла, что вовсе не холодные его губы, не ледяные и даже не твердые. Мягкие, теплые. Они дрогнули под моими. Не сразу, чуть помедлив, но отозвались. Я, признаться, хотела быстро со всем покончить, ощутив, что тепло уходит, поцелуй разорвать, но замешкалась. Не поняла почему. Больно удивилась, видимо, ответу. Нахлынуло что-то, как будто ощущения чужие, как будто тоска по тому, чего не дано изведать и даже вспомнить. По теплу, не силой вырванному, а дарованному. По простому и настоящему.
  Мне казалось, его волосы должны и наощупь точно снег быть, а оказалось, вовсе не хрустели они под пальцами, стелились в ладонях мягкими прядями. И постепенно, подобно ветерку над ржаным полем, который один за другим клонит к земле солнечные колосья, рождая из них плавную волну, так в груди моей сперва коснулось ласковым теплом, поднялось к горлу, перекатилось по языку и выпито оказалось. Прошлось горячим мазком по его губам, дотянулось до широкой груди, растапливая лед, снимая тяжесть. И ощутила я, как подался он еще ближе, и руки крепче вокруг меня сжались.
  А потом тот ветерок ласковый, который сперва лишь легонько касался, мощь набрал. Закружил, завертел, и снег вокруг нас свил в тугой вихрь, и смешалась сила, моя огненная, вдруг рванувшая вперед, точно в отчаянном броске, и его ледяная, не сдерживаемая крепкой рукой, не подвластная больше контролю. Схлестнулись они и вдруг сошлись в безумном поцелуе. Зажгли огонь ледяной. Разгорелся он, взметнулся высоко, высоко, выше вековых сосен. И нас обоих жег, оплавлял.
  Холод может обжечь, как и пламя, в этом похожи они. А потому не оттолкнулись обе силы, сплелись воедино, еще крепче притянув друг к другу тела.
  Это я должна было оттолкнуть. Мне следовало расплатиться за спасение. Нужно было только отдать толику тепла.
  И я смеяться пыталась, сравнить думала с тем, что прежде поцелуями называла. Я теперь вспомнить не могла, а целовал ли кто хоть когда-нибудь. Казалось, что прежде ничего о поцелуях не знала, прежде вовсе чувствовать не умела. Как разорвать, если не вспомнила даже, что должна это сделать?
  Не покачнись я на своем пеньке, так бы и умерла от этого поцелуя. Но подвели ноги, ослабли. Я бы и удержалась конечно, за такие широкие плечи грех не удержаться, но стоило покачнуться, как хозяин льда мигом почувствовал и отклонился. Снег под ногами такой твердый и надежный, вдруг рыхлым стал, и опустил меня Сердце Стужи на землю, вот так разом и опустил, только ладони мои горячие по его груди скользнули. И ведь не желала я силу призывать и не помышляла даже. Что там говорить, если пользоваться ей толком не умела, не знала, как умеет она против моей воли выплескиваться. Но когда очутились мои ладони в районе его сердца, весь огонь к рукам прихлынул, одним мощным рывком, точно ударил, как будто в отличие от меня ощущал, что вот сюда ему проникнуть нужно, разбить, расплавить средоточие иной чужой магии. Вспыхнули ладони ярко, сине-красным пламенем, и Бренн покачнулся, на шаг отступил. А я на снег стекла, как вода талая. Вовсе сил не осталось. Я тепло отдала с поцелуем, а после всем огнем, что внутри ощущала, что от ответа Сердца Стужи взметнулся в душе, в тело напротив перетек.
  — Чародейка, — негромко хозяин льда сказал, негромко, но словно сквозь зубы. Так, будто я враг, будто не было только что волшебства и сосны кругом в ледяном огне не горели.
  Думала, так и бросит меня в снегу, чтобы точно замерзла. Но присел на корточки, голову мою поднял, заставил на себя посмотреть. И вгляделся так пристально, что я уж не знала, куда от его взгляда деваться. Не сразу даже сообразила, что глаза потемневшие не холодом, гневом пылают.
  — Знаю, что ненарочно огнем ударила, иначе бы этот миг твоим последним стал. Силу не контролируешь, сдерживать не умеешь.
  Откуда мне уметь, если я прежде так много огня в себе не ощущала.
  — Она лишь рядом с тобой и просыпается. — Сказала и отвернулась. Хотелось мне с головой в снег окунуться, потому как лицо теперь огнем горело, а руки и ноги напротив ледяными казались. Еще и тело стал холод жечь, жег и жег, пока не стала кожа все слабее его ощущать. Зубы застучали, а потом совсем тяжело говорить стало.
  — Чт-то не уходишь? Расплатилась я с тоб-бой. Отпускай теп-перь.
  Качнул головой, а потом взял за плечи, поднял из снега и вдруг плащ свой снежный, прозрачный, который за спиной его стелился, на меня накинул. Закутал, укрыл и на руки поднял.
  Затаилась я тогда, потому что совсем смешались мысли в голове. Не могла понять, что сейчас и думать. По всем легендам, которые о Сердце Стужи слышала, была я уже не жилец на этом свете. Как пить дать, должен был уже насмерть заморозить за удар огненный, которого не ждал, который любого иного точно на месте бы положил, ведь в сердце был нацелен. Но стало в плаще из снежинок тепло, а он не спешил морозить, даже на землю не опускал, шел куда-то, по-прежнему держа меня на руках. А потом голоса послышались. Сперва издали, после все ближе и ближе, и вдруг увидела я сани запряжённые, а на них оба брата ехали, лошадь понукали и разговор вели. От удивления ахнуть хотелось, а удержаться смогла, потому как дошло, что не видят они нас. Между санями и Сердцем Стужи тонкая перегородка взялась, прозрачная, чистая, лишь по ледяным узорам отличимая от воздуха. Мы все видели по эту сторону, а по ту нас вовсе не замечали.
  — В лесу, что ли, закопаем?
  — Отец велел похоронить, как положено. Ежели просто прикопать, не по правилам, начнет дух ее по лесу метаться. Самим покоя не будет.
  — Для чего нас отправил? Мог бы и сам поехать.
  — Сказал, он ее мертвой видеть не хочет. Он и всю ночь глаз не сомкнул, я знаю. У окна сидел, слушал.
  — А ночью дух в лесу больше не выл.
  — То-то и оно. Принял, значит, жертву. Все же у Весски дар бесполезный был. Кабы была сильней, убила бы духа и выбралась. Зря мы, что ли, чародейку выбрали? А ты нож взял, веревку пилить? Ее поди сейчас не разрежешь, обледенела вся.
  — Взять-то взял, брат, вот только я у дерева никого не вижу.
  Затормозили сани на полянке, а братья спрыгнули в снег и пошли аккурат к тому месту, где меня прошлым днем вязали. Остановились, заозирались.
  — Не унес же он ее в самом деле?
  Я отогревшаяся, довольная, смотрела на их вытянувшиеся лица, на то, как принялись вокруг дерева бегать, потом снег надумали рыть. Смотрела и едва от смеха удерживалась.
  — Повеселилась? — тихонько так на ухо шепнули, даже дернулась от неожиданности. Больно увлеклась зрелищем, чуть не забыла, с кем я за ним наблюдаю, отчего сама для людского глазу незаметной остаюсь. — Теперь пора.
  Сказал, и прошелся вдруг ветер между деревьями, снег заворошил, смахнул верхний слой, бросил ледяной колючей горстью братьям в глаза. Закружил вокруг них, замел. В тихом спокойном прежде лесу вдруг метель поднялась.
  — Ну, ступай.
  Как? Уже?
  — Или здесь решила остаться? — холодная усмешка уголки губ изогнула и меня мигом отрезвила. Я же так расслабилась и расположилась удобно, что даже руки вокруг шеи обвила. А это ‘здесь’ могло обозначать то ли в лесу, то ли на руках у него.
  Не даром же меня дома колючкой прозывали, а еще репейницей. Если намек какой был на чувства истинные, на ощущения, которые привыкла глубоко в душе прятать, я всегда кололась в ответ. Вот и сейчас:
  — Никто ведь не просил на руки поднимать? — сказала, но с рук слезть попытку не сделала. Пусть сам опускает, еще не хватало в снег сверзиться. Я же только согрелась.
  — А ты без тепла приезда братьев бы дождалась?
  Тепла привычного я сейчас не ощущала. Обычно подумать стоило, как оно мигом отзывалось. Теперь же молчало, и было без него внутри пусто.
  — Совсем чуть-чуть отдала, — поддел меня хозяин льда.
  Сразу не нашлась, что на это ответить. В голове опустело, как и в груди. Поцелуй наш в этот миг вспомнился. Однако вскрикнул громко один из братьев: ‘Сани, сани где? Не видать ничего’, — и я отвлеклась. А после обнаружила себя уже на ногах, лишь вьюга тихо так на ухо шепнула: ‘Прощай, чародейка. Дар береги, не трать понапрасну’.
  И улеглось. Как будто враз стих ветер и то, что секунду назад заметало, успокоилось. Я же словно из самого вихря шагнула, очутилась как раз напротив братьев, едва они от налипших снежинок глаза продрали. И вот за всю жизнь ни разу не видала, чтобы они так бледнели и белее снега становились. Думаю, коленки точно дрогнули, а на ногах удержаться смогли лишь потому, что бывалыми охотниками были.
  — Весска, — старшему достало сил хрипло прошептать, — ты ли это? Если дух, то, — он дрожащей рукой нож, приготовленный веревку пилить, поднял, — у меня здесь сталь в огне заговоренная.
  — П-прочь поди, — младший трясся не меньше. Наверное, будь у него живой огонь, точно бы ткнул сперва, а после разбирался, живая не живая.
  А я помолчала все-таки. Не удержалась. Минут пять но помучила, полюбовалась губами трясущимися, лицами белыми. Потом только сжалилась:
  — Я это. Не признали?
  Не сразу их отпустило, однако видя, что не спешу в неупокоенку обращаться и на них кидаться, решились вперед шагнуть. Старший рискнул лишь волосы ощупать, все также сжимая в руке нож, а младший чуток позади, за его плечом держался.
  — Живая и правда! Ты как это… — и на дерево оглянулся.
  — Огонь проснулся, — я туда же посмотрела, так как врать не любила, а пришлось, — духа испепелил. Сама не поняла, как вышло.
  — Огонь! — младший восторженно вздохнул, — так ты у нас настоящая чародейка? А думали ведь, дар бесполезный.
  — Слышал? Ты слышал? Проснулся огонь! — старшего вроде гордость взяла, будто не во мне, а в нем дар проснулся.
  — Ты прыгай, прыгай в сани поскорей. Домой поедем! А то не ладно в лесу, метель ни с того ни сего приключается.
  А руки не подали. Смешно сказать, снова меня испугались. Никак подумалось им, что едва дотронутся, я мигом огонь призову. Пришлось самой на сани забираться. Влезла и сжала коленки ладонями.
  — Верно говоришь, — младший кругом настороженно огляделся, — как бы Сердце Стужи в такую пору неподалеку не бродил. Приметит нас, живыми из леса не выпустит.
  И только мне послышался в присмиревшем лесу далекий почти неразличимый смех. Сама заозиралась по сторонам, ну мужчины со снежными волосами не увидала.
  — Весска, ты это на вот, — старший овечий полушубок протянул. Вот точно отец отдал, чтобы тело завернули. Раз велел по правилам обряд совершить, то и одежды путевой не пожалел.
  Потянулась, приняла из его рук одежду, хотела на плечи накинуть и тогда лишь ощутила, что по-прежнему укрывал их снежный невидимый плащ. Холодный снаружи, но гревший меня все это время. Однако стоило докоснуться, как исчез, и тогда мигом холодно стало. Пришлось быстро в полушубок укутаться. Тепло внутри так и не ощущала пока. Оно и прежде бывало, если выкладывалась вдруг на полную, исчезало, и время требовалось восстановиться.
  Братья тронули хлыстом лошадь и покатили сани в обратную сторону. Я же еще долго оглядывалась, но пустой оставалась поляна и тихо было в снежном лесу.
  
  Когда сани въехали в ворота и покатили по дороге между домов, на улицу высыпали почти все. Смотрели и глазам поверить не могли, шепотом передавали друг другу: ‘Весса! Живая!’
  Братья приосанились, а я в полушубок молча куталась. Не улыбалась, не гордилась и еле сдерживалась, чтобы не отвернуться. А потом, когда уже к избе подъезжали, увидела, как из двери по соседству выскочил на улицу рослый черноволосый красавец. Меня увидал и сперва опешил, как все, а после улыбнулся широко и громко радостно крикнул: ‘Весса! Живая!’
  Прежде от той улыбки коленки подгибались, сердечко таяло, а сейчас… Я даже самой себе удивиться успела и еще разок прислушалась, но не сжалось сладко в груди. Билось ровно, равнодушно и ничто не дрогнуло.
  Как же так? Не чувствую ничего? Да неужто? Назад оглядываясь, лес поодаль заснеженный видя, тоску ощущаю, а здесь и сейчас среди лиц, с детства знакомых, впервые глядящих на меня не с укоризной, а едва ли не с восторгом, лишь равнодушие испытываю. Взметнула испуганно руку к сердцу, словно могла вот так невидимую занозу в нем нащупать, а сани уже во двор вкатили. На крыльцо вышли мачеха да отец, она рот руками прикрывала, он же сцепил ладони за спиной и смотрел, будто глазам поверить боялся. И снова не дрогнуло ничего. Всю жизнь-то я мечтала хоть разочек от него ласкового взгляда дождаться или в голосе гордость за меня услыхать, а сейчас, когда позади вся деревня стояла и шепталась о настоящей чародейке огненной, об избавительнице, я холодно мазнула взглядам по родным лицам и вновь самой себе испугалась. Да неужели не чувствую больше ничего? Неужели и не смогу почувствовать? Что он за один поцелуй со мной сотворил?
  — Веснуша! — вздрогнула, обернулась.
  Из окна, которое на огород выходило, высунулась наружу лохматая голова.
  — Веснуша!
  Перевалилось через подоконник и кубарем скатилось прямо в рыхлый снег растрепанное чудо. Наглоталась, закашлялась, а я, не помня себя, уже навстречу летела. Полушубок где-то на санях остался, сама в снег провалилась, но рвалась вперед, пока не вытащила из сугроба дрожащее маленькое существо, прижала крепко к себе. Позабыв, какой наказ о даре был дан, то тепло, что только-только ощутить успела, в тельце продрогшее послала. Грела ее в руках, а сердце в груди заходилось от нежности.

Глава 4. О том, как сердце успокоить

  — Ну что, княже, хмур и невесел? С таким лицом только заставы придорожные сугробами заметать. Если так дальше дело пойдет, все твои владения снегом занесет, люди не обрадуются.
  — Довольно, Севрен. — Сизар тряхнул головой и вытянул из ножен на поясе клинок, — разболтался ты, делом не хочешь заняться?
  — А ты никак тоску в поединке излить надумал.
  — Какую еще тоску?
  — А по огоньку, которого изведать не довелось.
  Сизар упер клинок в пол и ладони на рукояти скрестил. Окинул друга тяжелым взглядом.
  — И чем тебя эта девчонка приманила? Мало, что ли, княжества? Каждая вторая красавица по снежному владыке убивается, каждая третья в его постели побывала, а он хмурится.
  — Говорю же, больно болтлив ты стал. Меч доставай. Разомнемся. Скоро, кроме как языком чесать, ни на что не годен будешь. Тогда я, пожалуй, к своему твое княжество присоединю, да посмотрю, на что годны девки в твоих владениях.
  Громкий смех друга стал ему ответом.
  — А что, Сизар, Бренн-то ответил?
  Тряхнув пепельными кудрями, мужчина досадливо поморщился.
  — Нет. И не намекнул даже, какую плату с нее взял. Но нутром чувствую, Севрен, зеленую она приняла. А раз так, значит он с нее ночь стребовал.
  — Ладно тебе. Зеленая — это сила, а ее не только телом отдают.
  — Смеешься? Она же чародейка, а значит с нее такую плату запросто спросить можно.
  — Тебе, значит, первому чародейку попробовать хотелось? Вот и хмуришься.
  — Хотел, чтобы она к нас пришла по своей воле. А так ради него ведь явится.
  — Не стал бы Бренн такую плату с девицы требовать. Ты не хуже меня знаешь. Он силой ни одну не потащит, пусть ему Стужа выбор невеликий оставила.
  — То-то и оно, что Стужа как могла озаботилась. Больно ревнива. Только сама то что кроме холода предложить может? Без женщины любой мужик волком взвоет, пусть сердце обледенело, тело тепло требует. Ласки женской ни сражения, ни долг не заменят.
  — Ты если о Стуже такого мнения, чего здесь промышляешь? В княжество редко наведываешься?
  — Будто сам не знаешь. Пока сердце любовью иной не согреется, не оттает, не выйдет заноза из него. Пусть я богиню видеть не могу, но и позабыть тоже. Вдали от нее тоска накатывает и сил нет бороться. Здесь я ей служу, тем и успокаиваюсь. А эта девчонка и правда мне понравилась, если кто и мог исцелить, то она. Теперь же…
  — Да не брал он девчонку, я больше чем уверен.
  — У него дар, как у Стужи, и сила практически та же. Если пальцем коснулся, если хоть немного, но ответил, ее от него никакой ворожбой не отвадишь.
  — Вот заладил. Так, погоди.
  Севрен огляделся и приметил неподалеку спешащую куда-то молодую женщину со свертком в руках. Светлые волосы покрывал ярко-синий платок, а теплая шуба надежно укрывала от холода и нескромных глаз ладную и стройную фигурку.
  — Северина!
  Женщина затормозила, оглянулась и тут же поспешила в их сторону, после чего поклонилась до земли и замерла, ожидая вопроса.
  — У нас тут с другом спор вышел, а потому ответь-ка нам по чести. Отчего ты в снежной крепости остаешься, а в родной город возвращаться не спешишь?
  — Так знаете ведь, князь, мою историю. Меня Сердце Стужи тогда от такой участи избавил…
  — Знаем, знаем, лучше вот что скажи. Ты к магии снежной устойчива, тебя прикосновение хозяина льда не заморозит, он плату когда брал, о ночи просил?
  Северина покраснела ярко-ярко и глаза опустила.
  — Не просил, хотя я бы…
  — Ты бы что?
  — Не отказала.
  — Вот видишь! — Севрен победно улыбнулся и указал на смущенную женщину.
  — Ну и что, — упрямо мотнул Сизар головой, — она же не чародейка. И половины того огня нет.
  — Ты ступай, Северина.
  Женщина снова поклонилась и поспешила дальше, а снежные маги проводили ее взглядом.
  — Бренн возьмёт ровно столько, сколько сила потребует, Сизар. Чем больше помощь, тем плата выше. Он ей жизнь спас, а значит должен самое дорогое взамен спросить. А если не спросит, сила без выбора возьмёт. Но он всегда людям выбор даёт.
  
  Как-то прежде не приходилось задумываться, насколько человеку в жизни покой дорог. Дар казался очень важным и нужным, о любви сестренки и говорить нечего. Искренняя и чистая, только она и осталась у меня, отношение всех прочих теперь вовсе беспокоить перестало. Не было мне больше горя, что не по сердцу я им, а их мнение напротив переменилось. Вот только покой я дорогой монетой не мерила. Даже не думала, как хорошо каждый вечер спокойно на лавку голову преклонять, всю ночь сны мирные видеть, а утром легко подниматься. Не было мне горя, не сжимала тоска сердце, не пыталась всю душу вынуть. А сны… О снах и вовсе говорить невозможно.
  И всегда они разные были, но яркие, словно наяву. И каждый раз я в них Сердце стужи видела, только звала его иначе. Нежно и ласково Бренном величала. И молила его, и плакала, а порой даже кричала, а все потому, что коснуться не могла. Каждый раз ускользал. Во сне твердо знала, стоит дотронуться и уйдет тоска, перестанет меня и днем и ночью мучить, а вот дотянуться не могла.
  В одну из ночей, например, такое пригрезилось: шла по заснеженному лесу и холод ощущала. Было и одиноко, и тягостно среди высоких под самое небо сосен. Так муторно на душе лишь в худшие моменты жизни становилось. Когда наказывали без вины, когда лишь за то корили, что отец мать в жены не взял, отворачивались и отталкивали, а душу, что к ним тянулась, в грязь втаптывали. И во сне точно такое же чувство. Ноет и ноет, сердце рвет, но бреду упорно куда-то, иду, утопая в холодном снегу. Надсаживаясь, рвусь вперед, порой и по горло проваливаюсь, а все равно попыток выйти из леса не оставляю. И когда там, во сне, точно вечность минула, когда уже и в мыслях одно лишь желание билось — не идти больше, здесь останься, — мелькнула полянка среди ветвей. И к ней, как с спасению, рванулась из последних сил, как только не надорвалась?
  Выползла, загребая горстями снег, упала на твердую землю, стараясь отдышаться, чувствуя на лице горячие слезы, и тут же ощутила, как сдувает их ласковый ветер. Иссушив, проходится легким прохладным прикосновением по щеке, и тогда я вскинула глаза и увидела, как неподалеку Он стоит и улыбается. Такой родной, такой желанный, самый лучший, самый нужный на свете.
  — Добралась? — спрашивает.
  И улыбка, и голос — все как наяву.
  И подскочила я тут же, позабыв про усталость, что к земле склонила. Побежала к нему, чтобы преодолеть всего несколько шагов, и вдруг развернулась поляна между нами непроходимым бесконечным полем. Вьюга начала кружить и стонать и снова холод, снова тоска, но я знала, если только доберусь, если подхватит, прижмет к груди, то закончится эта мука.
  Но никогда, ни единого раза не могла я до него добраться.
  Сколько раз просыпалась в слезах, часто до восхода солнца, когда лишь темень во дворе, но снова уснуть не могла. Поднималась с лавки, которую теперь из холодной и узкой комнатки, без окна, что больше на чулан походила, к Снежинке моей перенесли, и принималась из угла в угол ходить. На цыпочках, стараясь, чтобы половица не скрипнула, сон детский не потревожила. А иногда и вовсе во двор выбиралась и там же, на крыльце сидя, кутаясь в отданный уже насовсем полушубок, встречала рассвет.
  Мне казалось, я хорошо эту тоску скрываю, хорошо притворяюсь, что вот теперь, когда меня не иначе, как чародейкой огненной величать стали, когда косые взгляды улыбками приветливыми сменились, а я будто и правда позабыла о прежнем отношении, точно никто не догадается о занозе, в сердце поселившейся. Но тот, кто искренне любит, даже без догадок способен почувствовать. Ведь о спасении своем, о Сердце Стуже лишь одному человеку я поведала, сестренке. Точно знала, никому и слова не скажет. На сердце эту тайну таить, никому о Нем не рассказать, совсем не под силу оказалось. Хоть иногда, хоть пару фраз, но нужно было мне о нем упомянуть, иначе чувства с ума сходили.
  Вот и в одну из ночей поднялась с лавки, принялась из угла в угол тихонько ходить, когда Снежа моя, привстала вдруг с подушки, сонно потерла кулачками глаза и приметила меня, замершую в уголке. Луна яркая в окошко светила, оттого и сестренка сразу заметила.
  — Веснуша, а что ты не спишь? — сама уселась, одеяло пушистое на плечи натянула.
  — Пробудилась что-то, ты ложись, Снежа, ложись. Отдыхай. Если хочешь, сказку тебе расскажу.
  — Про него расскажи, — попросила сестренка, укладывая темноволосую голову на подушку.
  — Про него… — я губу закусила, но спорить не стала и вида не подала, как самой в этот миг хотелось хоть немного о Нем поговорить.
  — Расскажи, какой он.
  — А я ведь рассказывала. Точно ледяной великан.
  — А еще его снег слушается.
  — И снег, и ветер, и каждая льдинка.
  — Весса, — сестренка вдруг снова привстала на локотке и обратилась ко мне, не назвав привычно ласковым прозвищем, — если он тебя спас, почему ты из-за него плачешь?
  Сердце даже сжалось в груди от прямого вопроса, странно взрослого для ребенка.
  — Разве плачу, Снежинка?
  — Я раньше думала, он плохой, не зря ведь никто по имени не зовет и все его боятся. А он тебя спас.
  — Он вовсе не плохой, просто не такой, как мы, люди. Силой великой обладает, а ведь с ней нужно управляться. Наверное, определенным образом меняются те, кто такой наделен, а иначе и быть не может.
  Я вот своей силой не овладела пока, кроме как согреваться, ничему не научилась. Не могла призывать так, как в присутствии Бренна выходило. Вот только и на тепло тратить перестала. Мне теперь отказа ни в одежде, ни в иных просьбах не было, а потому не приходилось саму себя отогревать. И я копила тепло, как он мне советовал, не тратила вовсе.
  — Если он неплохой, можно мне его позвать?
  Ох, как напугала сестра меня в тот миг.
  — Что ты! Не смей! — выпалила, прежде чем подумать успела. Еще и сорвалась к ней, обняла крепко, к себе прижала, чтобы и правда ненароком не услышал, не пришел, не забрал. — Не нужно, слышишь, никогда звать его не нужно. Обещай мне!
  — Я для тебя позвать хотела, — сестренка уткнулась в мое плечо, — чтобы ты больше не плакала.
  
  Удивительно как жизнь переменилась. Ко мне теперь не то что братья, мачеха ласковой сделалась. Все Вессочка да Вёсенка. Прежде просто указания раздавала, а теперь просила с улыбкой: ‘Не поможешь ли по хозяйству?’ А один раз я даже их разговор с отцом услышала, и обсуждали ни что иное, как женихов будущих.
  — Теперь и к Вессе придут. Думали, младшую выдадим, а не ровен час старшую вперед сведут.
  — Только если поторопятся. О младшей уже уговор есть, еще с лета. Купец-то наш как раз к зиме прибыть обещался.
  — Так скоро будут гости у нас?
  Меня тогда, помню, даже не то поразило, что теперь вдруг старшей величать вздумали. Ведь как и прежде оставалась непризнанной дочерью. Поздно было уже имя отца давать, раз он при рождении перед всеми богами от подкидыша отказался. Оглушило тогда, что Снежку мою сговорили. Это что же там за купец такой? Ведь не из наших, раз прибыть обещался. И с момента, как узнала, очень неспокойно на душе сделалось.
  То что девочек с ранних лет сговорить могли, о большом почете свидетельствовало. Так ценили отца и семью, что дочку еще маленькой к себе забирали. Она в той семье росла и воспитывалась, к порядкам постепенно привыкала, ну а после, как достигала возраста брачного, так и играли свадьбу.
  Замаячила на горизонте разлука, но не она сильнее беспокоила, а тревога, как бы попался добрый и понимающий человек. Моя Снежинка, только в надежной, крепкой и заботливой руке не растает, но таким ли окажется ее будущий муж?
  К тоске моей нескончаемой еще и это беспокойство привязалось. В итоге даже мачеха заметила: ‘Похудела ты больно, Вёсенка. Печаль какая тревожит? А может на сердце кто поселился?’ И улыбка понимающая на лице. Она ведь на днях видела, как я через забор с соседом нашим переговаривалась.
  — Адриан недавно на дороге попался, спрашивал, отпущу ли на солнечные гуляния.
  День зимнего солнца у нас традиционно начиная с полудня и до следующей зари на очищенной от снега поляне проводился. После этого праздника день расти начинал, а люди тепла ожидали. Бывало на самой заре парни с девушками обеты друг другу давали, а после приходили будущие мужья к дом невесты предложение делать.
  Прежде Адриан не раз меня красивой называл, он же и был тем, кто поцеловал впервые, только раньше ни разу этот праздник вместе с собой встретить не звал. И не сказать, чтобы этим словам мачехи я очень обрадовалась. Просто был недавно случай один.
  Столкнулась я как-то с Андрианом поутру, как раз после ночи бессонной и тоскливой. Парень в лес с отцом собирался, а я как раз оделась потеплее, чтобы на опушке хвороста набрать на растопку, тесто на хлеб завести, пока все еще спят. Вот и поехала с охотниками за компанию. Довезли меня на санях, парень еще вызвался с хворостом помочь, пока отец его вперед направился, ловушки проверить. Быстро домчал обратно до дома с крепко обвязанной охапкой. Хоть и торопился поскорее в лес вернуться, но прежде этого с саней меня снял, охапку сам к крыльцу оттащил, а после склонился и глаза даже прикрыл. Поцелуя за помощь ждал не иначе. Да и почему бы не ждать, если случались уже поцелуи и точно ведал, как сильно нравился мне в прежнюю пору. Это ведь я знала, что не он теперь по ночам снится. Но из протеста, из желания хоть силком, но вытащить ту занозу поцеловала его.
  Здесь мне ни пенька не требовалось, ни на носочки вставать, только голову запрокинуть и руками плечи, пусть не такие широкие, но сильные и крепкие обвить.
  Поцеловались.
  Он раскраснелся, разулыбался, когда отстранилась, шапку даже стянул, видимо, очень уж жарко стало. А я… Что я? Когда Сердцу Стужи тепло отдавала, думала Адриана представить и вообразить, что не белоснежные волосы в ладонях сжимаю, а черные кудри пропускаю меж пальцами. Однако не вышло у меня в ту пору ни о ком другом помечтать, зато сейчас безо всякого желания иные губы представила. Потому видимо и воодушевился парень. Вот только несмотря на обман не вознесся вокруг меня огонь ледяной. Обман он обман и есть, другого проведешь, а про себя всегда правду знать будешь.
  Адриан уехал, счастливый, будто что пообещала ему, а теперь вон и к мачехе с вопросом подошел. Показать хотел, что серьезно все. Только почему он прежде того не показывал? Что же не вышел тогда на крыльцо, когда меня на санях в лес увозили? Почему не он, другой, от духа защитил и почти насмерть замершую отогрел? Все по той же причине, что и отец мать мою замуж не взял.
  До леса, до духа не было у меня семьи, за человека вовсе не считали, а за невесту тем более.
  
  — Веснуша! — непоседливая моя Снежка забралась на колени, смахнула с них ненароком рубашку, которую я только зашить приготовилась. — Ты слышала?
  Схватила меня за волосы, в пушистые косы заплетенные, и склонила ниже голову, я только успела руку с острой иглой отвести, чтобы ее не кольнуть ненароком, а сестренка на ухо громко прошептала:
  — Меня скоро от тебя увезут.
  Я молча на нее во все глаза глядела. Продолжения ждала. Если мачеха рассказала, значит и правда со дня на день ожидают.
  — Как думаешь, какой он? Похож на твоего Бренна?
  Я шикнула на непоседу, хоть и произнесла она имя, от которого сердце вздрагивало, вполголоса.
  — Если похож, я тогда даже плакать не буду, что уезжаю. А еще его попрошу тебя к нам забрать.
  
  Ледяной дворец опустел. Просторные и светлые комнаты, наполненные кристальным морозным воздухом, светились сине-зелеными бликами прозрачного льда. Свет играл на ровных гранях гладких стен, преломлялся в роскошных люстрах и плясал на ледяной кладке каминов, никогда не знавших настоящего печного огня.
  Светловолосый высокий мужчина миновал одну комнату за другой, оглядывая снежную роскошь и белые морозные украшения, узорчато вившиеся на всех окружающих предметах, превращавшие их в изумительно красивые, но неизменно холодные образцы тончайшего искусства.
  Вот он прошел все комнаты, так и не встретив ни одной души, и достиг наконец главной и самой роскошной залы с огромным ледяным троном в центре. Равнодушно окинув взглядом невероятной работы царское кресло, мужчина повернулся к ледяному кругу, на котором светились и играли алыми красками сотни кристаллов. Он подошел ближе, негромко пробормотав: ‘А их стало больше’, — и после внимательно присмотрелся к одному, самому крупному, находившемуся точно в середине удивительной кристальной композиции.
  Свет скользил по граням, разбивался на осколки и вновь собирался в центре, распадался, раскалывался, а затем, опять сползался в общий алый сноп, бивший из сердцевины безусловно красивого, как и все во дворце, но будто собранного из разрозненных частей кристалла. Словно алая кровь капала и застывала, оплавляясь неправильной формой, после чего эту самую форму обточили с краев, придав вид строгий и красивый. Мужчина качнул головой и уже хотел отвернуться, как вдруг опять вгляделся в кристалл и слегка нахмурился.
  — Ах, ты негодник! — шепнули за спиной, и резко обернувшись он успел ухватить за белоснежную прядь невысокую стройную девушку в ярко-голубом платье.
  — Стужа!
  — Яр!
  Она выдернула из его ладони тугую, перевитую голубыми лентами косу и уперла руки в бока.
  — Я-то недоумеваю, куда подевались все слуги. А они от тебя попрятались. Просила ведь, не являйся во дворец, встретились бы где на окраине.
  Яр прищурил глаза и прямо взглянул на сестру, не обманываясь этой скромной внешностью беспечной юной девушки, наделенной пусть идеальной, но безусловно холодной красотой.
  — На сколько моих запросов ты не ответила?
  — Я разве не ответила? — тонкие брови изогнулись, а девушка напротив задумчиво перекинула на грудь снежные искрящиеся волосы и улыбнулась обезоруживающе наивной улыбкой. — Не донесли, Яр! Ух, я им покажу! — и она сжала изящную ладошку в кулачок и погрозила пространству.
  — Духов своих от границы отзови, Стужа, иначе я церемониться не стану. Люди в панике дома бросают, чародеи мои все дела спешные оставлять вынуждены, чтобы с нашествием ледяных прихвостней справиться. А твои же снежные маги грозят за преступление черты водоемы заморозить и питьевую воду в лед превратить. Или это ты новой битвы хочешь? Заскучала во дворце, развлечений в снежном царстве не хватает?
  — Что ты, Яр? Довольно у меня трудов и забот! Да так много, что сам видишь, не углядела. Ледяные мои ведь точно птенцы несмышленые, слетелись к границам, гнева Бренна боятся. Он их на дух не переносит, не позволяет пропитание добывать.
  — Мне они в южной стороне и подавно не нужны! А с Бренном сама договорись.
  — Не могу! Вот поверишь, наотрез отказывается гнев на милость сменить.
  — За что же он твоих созданий так ненавидит?
  — Ох, да было дело, мелочь по сути. Ты ведь знаешь, я его главным над обучением снежных магов сделала, а он согласился. И такие славные воины выходят, тебе впору позавидовать.
  Яр насмешливо изогнул бровь, но промолчал.
  — Ну и был среди снежных мальчик один. Одаренный, но не такой уж и сильный, даже сложно понять, что это Бренн к нему привязался и лично за обучением следил.
  — Понять, говоришь, сложно? — Яр проницательно взглянул на сестру.
  — Ах, ну ладно. Было у меня подозрение, будто мальчишка ему сыновей напоминал. Хотя, по мне, так мало сходства.
  — И что же там случилось? — несмотря на обманчиво-невинный вид сестры, Яр уже предполагал, что ничего хорошего.
  — Не доглядела. Отправила как-то Бренна одно важное дело выполнить, а в ту пору духи в крепость пробрались. Случайно так вышло. Просто оголодали совсем. Маги отбились конечно, но вот несколько необученных пострадало, ну и мальчик тот.
  Стужа виновато пожала плечами и даже опустила в пол светлые ясные глаза, демонстрируя такую печаль и раскаяние, что любой другой поверил бы, но не Яр. Уж он-то слишком хорошо знал сестру, чтобы понять, не позволяла богиня своим любимцам слабостей, обрубала их на корню.
  — Стало быть, — Яр вновь обернулся к алому кругу, решив, что все же почудилось ему, и главный кристалл совершенно невредим, — Бренна ты не отпустишь?
  — Бренна? — голос Стужи зазвенел, а в ледяном дворце будто разом похолодало. — А с чего отпускать? Ему и со мной хорошо. Все для него, и сила, и власть и все, чего не попросит.
  — Не просто так ведь одариваешь, вернее и лучше воина у тебя нет.
  Яр рассматривал кристалл, понимая, не показалось. Шла в центре невидимая полоска, трещина, заметная лишь тому, кому сам свет служит. А свет он от любых граней отразиться способен, под любым углом осветить. Вот и высветил сейчас для Яра ту самую трещину. Впервые заметив, ошибочно решил он, будто надумала сестра наградить избранника за верную службу, отпустить из холодного плена. Ведь нельзя сразу жар в замершее сердце допускать, сперва лишь чуть-чуть приоткрыть следует, лишь с маленькой трещины начать, чтобы доходило тепло, отогревало медленно и постепенно, а после уж снять ледяные оковы. Но услышав протест Стужи, осознал Яр, что ошибся. Не намерена она отпускать.
  — Завидуешь? — богиня с улыбкой любовно погладила кристаллы. — Это лучшие мои воины, самые-самые, у тебя таких нет.
  — Да, выбирать ты умеешь, а вот беречь их — нет. Отпускаешь ведь порой в награду, что же Бренна так долго держишь? Не поняла еще, не ответит он тебе. Служить будет, слово не нарушит, но ничего больше не дождешься. Хоть любого уничтожь, к кому душа человеческая потянется, над душой ведь власти у тебя нет.
  — Не отпущу! — Стужа яростно топнула ногой и слетел вмиг образ наивной добродушной девочки, глаза яростным льдом сверкнули, волосы на плечи покрывалом снежным легли, а стены ледяные затрещали, задвигались. — Мой он, никому не отдам!

Глава 5. О сестринской привязанности

  Хоть и ожидали мы гостей, а все же явились они слишком быстро. Еще до праздника. Собаки разлаялись, а братья побежали ворота отворять, и заехали вод вор широкие расписные сани. Мы со Снежкой к окну прилипли, а мачеха к другому, смотрели во все глаза, жениха угадать пытались. Не один он явился. Правда разобраться мы смогли, когда уже стол накрыли и всех гостей к нему пригласили.
  Я пока все гостям подносила, присматривалась, прислушивалась и угадала наконец усатого крепкого мужчину, старше меня зим на двадцать. Удивилась в тот миг? Нет, конечно, но сердце кольнуло. Ведь среди приезжих было два парня помоложе. Очень я надеялась, что один из них жених. Понятно, что муж опорой быть должен, что жену в дом богатый привезти все же лучше, чем в избу покосившуюся. В молодости много ли нажить успеешь? К зрелым летам в самый раз богатства скопишь. Но все же надеялась я.
  — Хороший муж, — мачеха пока мы на кухню тарелки пустые относили все разговаривала, — надежный, богатый. Дочке хорошо за ним будет. Да еще привыкнет за несколько годков, привяжется, а он не допустит, конечно, чтобы к кому другому сердце расположилось. Станет для нее единственным и самым лучшим на свете.
  И то ли себя, то ли меня убеждала, пойди разберись.
  А позже вечером Снежка перебралась ко мне на кровать, прижалась.
  — Веснуша, недобрый он.
  — Что ты говоришь, Снежинка?
  — Я весь вечер за занавеской пряталась, смотрела. Ты мне как-то сказку рассказывала, помнишь, про двух женихов, которым на свадьбе испытание приготовили. Щеночка голодного под стол втолкнули, а когда стал тот еду выпрашивать, то один из женихов оттолкнул, а второй накормил. А мой вот жених нашу старую Кудряшу ногой пнул.
  — Ты ее нарочно под стол втолкнула?
  — Мяса кусочек положила, проверить хотела.
  Вот когда я пожалела, что так много басен и сказок сестренке с детства сказывала. Сама думала, добрым и хорошим вещам учу, а не мыслила в то время, что ребенку в душу вкладываю. Мечты собственные о сильном, смелом, о таком, ща чьей спиной всю жизнь в довольстве и счастье проживешь, кто никогда дурного слова не скажет, не обидит. Бедная Снежа моя всему поверила, еще и за руководство взяла, проверять мужа будущего вздумала. А в жизни ведь совсем не то, что в сказке.
  — А если он и меня обижать станет? — а глаза такие грустные и слезы в них. — Веснуша, я не стану его просить тебя к нам везти.
  А после этих слов заплакала и уснула лишь далеко за полночь, так на моей лавке, крепко прижавшись ко мне, и заснула. А я до утра глаз не сомкнула.
  
  — Люди говорят, ты настоящая чародейка?
  Я остановилась, прижавшись к стене, держа в руках вязанку хвороста, который со двора несла печь растопить, и глядя во все глаза на крепкого усатого мужика. Он же с улыбкой меня разглядывал, а после и вовсе ближе подошел, подцепил пальцами выбившийся вьющийся локон.
  — А я и не знал, что у охотника Аларда еще одна дочка имеется. Хотя говорят, не признана ты отцом. Правду ли молвят?
  — Правду, — я тряхнула головой, освободив из захвата медовую прядку. — Незаконнорожденная.
  — И про дар верно говорят?
  Тут я отвечать ничего не стала, просто кивнула.
  — А я чародеев встречал, когда завело торговое дело в южные земли. Повидать довелось, как их огонь слушается, ну точно ручной пес. А ты, слышал, ледяного духа таким вот огнем спалила. Не только себя, всех жителей деревни от напасти избавила.
  Тут я вовсе не стала кивать, молча стояла и на него смотрела.
  — Порасспрашивал знающих людей, — он с ухмылкой пригладил усы, — убеждали, несладко тебе в семье живется. Да и что в этой деревне хорошего? То ли дело город! Там бы давно чародейку со двора свели. Здесь же предрассудки одни.
  Все еще молчу, жду продолжения. С чего-то он завел длинную речь, ожидал меня здесь, вдали от посторонних глаз.
  — К сестре ты крепко привязана? Не хочешь ли с нами поехать? Я тебя в дом возьму.
  На каких правах в дом возьмет, мне интересно, коли Снежка еще не подросла?
  — О страсти чародейской тоже правду молвят?
  И шагнул ну совсем близко, хворост из рук вытянул и в сторону откинул, а меня вплотную к стене прижал. И это он о предрассудках рассуждал? О том, что в деревне вот такое отношение, а в городе лучше? Совсем за дуру держит? Будто на слова и обещания поведусь, радостно кинусь постель с ним делить? Однако не шелохнулась, не стала отталкивать и на помощь звать. Потому что не для Снежки такой жених, слишком сестренка моя для него чуткая и мудрая не по годам. Не сможет с таким жизнь провести, увянет раньше времени.
  Доводилось мне прежде слышать еще об одном умении чародейском, правда я его за выдумку принимала, а сейчас решила, почему бы не попытаться? Ну и попробовала.
  Положила ладонь на грудь купца прямо напротив сердца и представила будто саму себя согреть хочу. Этим умением за годы неплохо овладела, потому и трудностей никаких не возникло. Перетекло тепло в сердце, обволокло себялюбивое и черствое, растопило. Не был ведь купец ледяным магом, чтобы от удара самого сильного лишь покачнуться, чтобы даже против огня устоять, а потому он не пошатнулся, он наземь осел. Потом голову обхватил ладонями, я же наблюдала спокойно, что выйдет. Отстраненно, словно со стороны смотрела и ждала. Слышала, таким вот образом можно жар сердечный всколыхнуть, а срабатывал он подобно привороту. Пусть временным и недолгим такой приворот был, но спасти сестру я могла успеть.
  
  — Как Весну замуж? А Снежа что же?
  Мачеха, отец, братья — все собрались в комнате и смотрели на купца, не веря тому, что и правда того просит, о чем они услышали. Не младшую дочь в законные жены взять желает, а старшую, безродную и бесприданницу.
  — На Весне женюсь и точка! А не отдадите по-хорошему, в город с собой увезу и там уже свадьбу сыграем.
  Тут конечно на меня посмотрели, может, слов каких ждали, только что им скажу? Не отдавайте Снежку за состоятельного, за уважаемого. Не будет ей счастья за таким, не будет знать радости, живя в довольстве, в богатом доме. А может и вовсе недолго проживет. Хоть когда они меня слушали? Начну про приставания говорить, так точно посчитают, будто сама на чужие сокровища позарилась, от сестры жениха увести надумала. Заподозрят еще.
  Снежка моя тоже тут, в уголке, жалась, но не на купца, вдруг страстью необоримой воспылавшего, глядела, на меня. Не осуждала, нет, переживала она и все храбрилась вмешаться, что-то сказать. Однако гомон и шум и изумленное неверие родных мешали ей слово произнести.
  Тут до мачехи наконец дошло, что бесполезно с купцом разговоры вести, она с другого бока зайти надумала.
  — Весса, ты разве согласна? Насчет тебя уговора не было, неволить не станем.
  Вот тут и остальные сообразили замолчать и на меня уставились.
  — Не пойдёт за него Веснуша, он плохой, — получив шанс, выкрикнула Снежинка. Я только вздохнула, глядя на этого несмышленыша. Наивная, не понимает еще, что люди порой из-за выгоды на многое пойти готовы. Как я, например. Правда не о своей пеклась, о ее.
  Потупила глаза в пол, изобразила из себя деву скромную и робкую и тихонько ответила:
  — Да разве я откажу?
  Собственно и все. Дальше сами судите, как хотите. Согласна замуж пойти, а почему, это вам решать. Мужа ли захотела богатого, а может жизнь иная поманила, вдали от деревни этой — без разницы. После моих слов снова гомон поднялся, только мачеха, чуть прищурясь на меня посмотрела, но если и заподозрила в корысти, в дурном деянии, крыть было нечем.
  
  Пир свадебный шумел, гости во хмельном угаре меры пенной браге не знали. Все поднимали и поднимали чарки, за меня, за мужа, за семью новую. Детишек желали, дома богатого и надежного.
  Я сидела спокойно рядом с крепким усатым мужиком, которого и про себя все никак не могла назвать мужем. Купец да купец, нежеланный жених младшей сестренки.
  Он улыбался, больше всех пил, но хмель его мало брал. Стойким купец оказался. А ближе к полуночи, ко времени, когда провожают молодоженов в опочивальню, начал нетерпеливо усы оглаживать, а другую ладонь на мое колено положил. Я ее жар сквозь платье богатое свадебное ощущала, не сбрасывала, терпела, давно приготовившись к тому, какой монетой за выбор придется расплатиться.
  Вот подняли жениха из-за стола, мужчины его в свой круг поставили, принялись советами одаривать, а он лишь ухмылялся. По традиции это было, так-то понятно, и сам он отыскать сумеет, где у жены на брачной рубашке завязки, которые распустить надобно. Уж точно не впервой было деву брать. Мне же жены опытные иные советы давали, потерпеть и мужу позволить все самому сделать. А после мачеха ко мне в центр вышла и поднесла чашу брачную, серебряную. Мужчине такую подносили, чтобы в первую ночь сила не подвела, а невесте, если девкой была, в ней иной напиток смешивали. Ощущения и боль притупить.
  Я выпила разом, не поморщившись, не обращая внимания на горечь. Пускай и было сердце ко всему равнодушно, а тело оставалось подвластно испугу и больше, чем придется ему испытать, брать на себя не хотело.
  Только выпила, голова кругом пошла, женщины под руки подхватили, повели меня в спальню, раздеться помогли и другую брачную белоснежную рубашку надели. На кровать уложили, поскольку у меня стены с потолком такой хоровод перед глазами устроили, а тело тяжестью налилось, что сама бы точно мимо ложа промахнулась. Задули свечи, оставив лишь одну на комоде, и вышли за дверь, чтобы тут же запустить на смену целую ватагу мужчин, приведших в покои супруга. Того переодевать не стали, конечно, по спине и плечам похлопали, еще советов дали и вышли. Оставили нас вдвоем.
  — Думал, не дождусь, — заявил мой теперь муж, — еле весь этот пир высидел.
  Пальцы его ловко с пуговицами на кафтане праздничном расправлялись, у меня же перед глазами туман встал. Только распознала, что кровать под весом прогнулась.
  — Весенка моя, иди ко мне. Так люблю, что жизни без тебя не представляю. Не бойся, уж я ласковым буду.
  
  Утро принесло горечь во рту и непонимание, где нахожусь. Я не сразу и узнала комнату, что нам под брачные покои выделили. Пошевелилась, присела в кровати, глянула в окно и поморщилась. Голова после вчерашнего зелья гудела. Браги я почти не пила за столом, а вот напиток жен опытных такое дело со мной сотворил, что я свою брачную ночь едва вспомнить могла. В деталях не припоминалось, только в общих чертах и урывками, словно проваливалась в небытие. В теле шевельнулась неприятная тяжесть и пришлось оглядеться по сторонам, поискать то, что обычно на утро в покоях оставляли.
  Нашла, прямо с моей стороны на подносе стакан стоял. Ухватила его, жадно выпила и прояснилось в голове, а тело будто послушнее стало и так уже не ломило. И хорошо. Если уж ночь проводить с тем, от кого ни сердце не дрогнет, ни душа не запоет, то лучше и правда меньше воспоминаний оставить. Я оглянулась на мужа своего. Будить или нет, чтобы оделся? Скоро ведь придут проверять, все ли свершилось, как надобно?
  А пускай себе спит. И только подумала, как по ту сторону двери шорохи раздались, голоса послышались, а после растворились наши покои брачные и зашли вперед мачеха, за ней отец, следом еще муж постарше со стороны купца и повитуха наша деревенская, которая, говорят, уж полдеревни на руки приняла.
  Зашли и остановились, меня углядели возле стола и быстрым взглядом рубашку окинули.
  — Добро, — отец сказал, а повитуха мигом к кровати направилась и подняла прежде белый отрез ткани.
  — Свершилось все, как положено, женой теперь Весса стала, законной и признанной.
  Стала. А малышка моя теперь свободна будет, и подарите, боги, ей свою милость, чтобы в ночь брачную от поцелуев любимого хмелела, а не от напитка особого.
  Купец, прежде громко храпящий, как люди вошли, зашевелился. С бока на бок в постели заворочался. Мутные глаза раскрыл и следил, как постель проверяют. Мачеха мне накидку поднесла, укрыла ей до самых пят, а муж мой в кровати сел. Видимо все же разобрал его хмель, казался купец осоловевшим и чем-то очень недовольным. Пока мачеха меня в накидку укутывала, он без посторонней помощи штаны полотняные натянул и встал во весь рост. Выпрямился и оглядел гостей грозным взглядом. Те поклонились, как положено, отец рот открыл поздравить со свершением брака, но сказать ничего не успел.
  — Вы кого мне подсунули? — грозно и гневно прозвучало на всю комнату.
  Я быстро взглянула на налившееся малиновым цветом лицо купца и поняла, после этой ночи спал приворот. Погас наведенный жар в сердце и вернулось все, что было, только еще хуже стало. Ведь чем сильнее и непривычнее навеянные чувства, тем хуже ощущается то, что Сердце Стужи откатом называл. В моем случае этот откат противоположные любви чувства означал. Проснулась вместе с осознанием содеянного в купце ненависть.
  — Кого подсунули, я спрашиваю? Надурить вздумали? Вот эту девку мне отдали? Самим не нужна безродная, так вы ее со двора спровадить захотели, а меня вовсе за дурака держите?
  — Сам ведь просил, — отец сперва растерянно, а после, все больше гневаясь, купцу отвечал, — говорил, в город увезешь, там без родительского благословения замуж возьмешь.
  — А ты ей родитель? За дочь что ли считаешь? Нет у нее родни! Безродная! Ничего у нее нет! Только тем и привлекла, что чародейка, но и здесь пустышкой оказалась. Не огонь, рыба примороженная. Хуже только с бревном в постели ночь коротать.
  Я слушала все это молча. Ни губы не кусала, ни ладони не сжимала, стояла и смотрела на красного от гнева мужика и думала про сестру, про то, что все-таки уберегла солнышко снежное от этого жестокого и черствого человека. Такому все одно, что ни говори, а только со своими желаниями считаться будет.
  Отец совсем разозлился, а спутник купца, который с ним к нам приехал, того образумить пытался.
  — Так что ты, Медин, от девки хочешь? Вот научишь ее всему, будет тебе угодная жена. Первая же ночь, как никак. Не ярись!
  — Будет? — купец вдруг рванул к краю кровати, возле которого мы с мачехой замерли и ухватил меня больно за руку, дернул вперед, а широкой лапищей затылок зафиксировал.
  — Да ты посмотри, на что тут польститься? Ни рожи, ни кожи. Не нужна мне такая жена! Я человек уважаемый, от богатства дом городской ломится, и что же теперь эту моль тщедушную в него привести? Позора не оберешься! Обратно берите свою чародейку, даром не нужна.
  Пока отец, побелевший от гнева, воздуха в грудь набирал, пока мачеха ахала, рот ладонью прикрывала, я руку вырвала и, размахнувшись, такую пощечину купцу залепила, что на мгновение точно белый свет для него красной пеленой заволокло. Ударила от души, со всей своей ‘тщедушной’ силы и отшатнуться успела от узловатых пальцев, целящих ухватить за горло. Уворачиваться я хорошо умела, споро убегать от тумаков и побоев тоже. Вот и сейчас поднырнула под крепкой, способной дух одним ударом вышибить, рукой и к двери бросилась. Как была босиком пролетела по всему дому до входной двери, на крыльцо выскочила и по ступенькам вниз, а сзади уже громыхало. Летел следом разъяренный купец, а за ним все остальные, пытаясь образумить, удержать, не дать прибить меня на месте.
  — Убью, убью, гадина! — рев такой, что спешащие поутру куда-то соседи возле забора затормозили, а на соседнее крыльцо Адриан выскочил, расширившимися глазами смотрел, как я слетаю на ледяную дорожку и бегу к калитке.
  — Не уйдешь, тварь такая! — выкрикнул вослед купец, а дальше грохот и шум.
  Обернувшись на бегу, увидела, что поскользнулся он на крыльце и кубарем скатился на снег. Скатился и затих. Я резко затормозила, почудилось, головой ударился, пока падал. Не глядя на колющий ступни снег, стояла и не шевелилась, ожидая, пока отец спустится, встанет возле купца на колени и наклонится, проверяя.
  — Дух отошел, — вымолвил целую вечность спустя. — Под ноги же смотреть надо… — и замолчал.
  Мачеха ладони к щекам прижала, а спутник купца осторожно по обледеневшим ступеням сошел (когда только такой корочкой гладкой взяться успели, ведь я, сбегая, лед даже не ощутила) и тоже присел возле тела. Глянул и вздохнул: ‘Вот же как глупо вышло’.

Глава 6. О разных дорогах

  — Люди все разговоры разговаривают, Алард, ведь теперь Весса у нас богатая вдова.
  — Замужем побыть не успела, а уже вдова.
  — То-то и оно, вот и болтают. Говорят, не зря ведь чародейка, а еще слышали, как муж ее кричал, какие бранные слова говорил, видели, что убегала. Теперь мыслят, будто неспроста упал.
  — Так на крыльце скользко оказалось. При чем тут чародейка не чародейка? И похоронили по правилам и справили все, что положено. Всей родне его весточки опять же выслали, никто ничего не замалчивал.
  — Разговорам неважно с чего начаться, главное, что так удачно и замуж вышла и овдоветь успела. Того и гляди в сторону всего рода косо поглядывать начнут, еще и младшей достанется. Вечно у нас из-за Весски что приключается. Я уж думала, с духом справилась, в деревне ее зауважали, как тут нате, опять новый случай! Не будет всему дому удачи с ней. Я тебе еще тогда говорила, когда ты подкидыша оставить надумал.
  — Что мне ее, новорожденную, за порог в сугроб кинуть следовало?
  — Зачем грех на душу брать? Да много ли добрых людей, которые и вырастить могли? Только ты уперся тогда, а теперь расхлебывай. Мать-то ее не больно на нормальную походила, вот у Весски это врожденное.
  — Ты про Найдену уж довольно мне за жизнь наговорила, нет ее, успокойся теперь. А насчет Вессы подумаем, сгоряча не стоит рубить.
  — Подумай, подумай! Только в этот раз хорошо подумай, не как девятнадцать лет назад, когда ребенка оставить решил.
  Мачеха сердито загремела горшками, а после громко хлопнула дверь, никак отец вышел во двор. Еще какое-то время раздавался шум и стук, а после скрипнула крышка люка, видимо, за соленьями к обеду хозяйка отправилась. Я тогда и вышла из-за занавески и сразу в комнату, что со Снежкой делила, побежала.
  Там у меня между стеной и кроватью хранилась тряпица, а в нее завернуты бумаги. Мы с купцом их перед свадьбой подписали. Он в то время щедрый был, вместо меня приданое внес, на мое имя содержание положил. Еще дом отписал. Не тот особняк, что в городе, в котором все его торговые дела свершались, а иной небольшой домик за городской чертой. Мне бы очень хотелось сейчас туда уехать, но пришло в голову иное решение. А потому собрала все и отправилась к старичку, который наши с купцом бумаги оформлял. Он на деревню один такой был, в законах разбирался, печати имел, нужной силой обладавшие. К нему вся округа ходила. Прежде в городе жил, а после на покой сюда перебрался, потому что там и молодых дельцов хватает, а в деревне пусть нет того дохода, но всегда сыт останешься и дело прокормит.
  Хорошо, что застала на месте, хоть и редко он куда выходил, но, считай, повезло. Ведь хотела все поскорее свершить.
  Посмотрел он на все мои документы, послушал, что придумала и кивнул.
  — Можно. Только точно решила? Не лучше на вас с сестрой сумму разделить?
  — Я хочу между ней и опекунами поровну поделить. Ведь мачеха и отец пока за нее все решают, вот пускай им регулярно половина идет, а вторая для Снежи копится. Но условие обязательное, если вздумают отдать ее замуж против воли, то всех денег лишатся. А дом на ее имя пусть остается, чтобы при случае было куда уйти.
  — Ну а сама-то как?
  — С даром не пропаду.
  — До южных границ далече, одна не доберешься. И я слышал, строго у чародеев все. На происхождение, на талант смотрят.
  Мне, конечно, этих подробностей не доводилось знать, однако и без предупреждения понимала, не добраться одной. Да и тоска ведь не делась никуда, точила и точила изнутри. Уйду далеко, наверное, вовсе съест. Мне бы к нему поближе, просто хотя бы знать, что не разделяют нас пространства бескрайние и черта, что испокон времен между северными и южными землями проведена.
  
  Заснула моя Снежинка. Я ей сегодня самую красивую сказку из всех рассказала, чтобы запомнилась на память о сестре. А на кухонном столе записку оставила, уж мачеха ее отыщет и быстро выгоду сообразит. Сама же решила ночью уходить не оттого, что объяснений не хотела или боялась, будто остановить вздумают, просто сестренка бы плакала, просила остаться. Кому, кому, а вот ей могло и повезти меня уговорить, потому тайком уйду и дело с концом. Не будет больше семье от подкидыша несчастий, не стану на дом собственную тень наводить. Если же доведется вернуться, то только не с повинной головой.
  Тихо-тихо было и в избе, и во дворе. Снег под луной серебрился и таким покоем веяло, что захотелось присесть на ступеньку, посидеть, вдохнуть морозный воздух, а уж после развернуться и вновь в теплую избу уйти. Лечь на лавку, а поутру быть разбуженной непоседливой Снежкой. Так ли я стремилась убежать? Желание не оставаться пересилило, иначе точно задержалась бы.
  Запахнула полушубок плотнее, взглянула на месяц, косо висевший над снежной горой вдалеке, и прикинула, как лучше до города добираться. Через лес оно короче, но и страшно. Звери ведь водятся и не все белки, волков тоже хватает. Правда была охотниками тропа проторена, и вот подальше от нее хищники держались. Значит пройти то, вероятно, можно. В обход дольше будет.
  Прищурилась, раздумывая, и обнаружила, что глаз от далекой и яркой звезды отвести не могу. Ее Северной у нас называли и говорили, будто светит она ровно над ледяными чертогами Стужи. Нередко охотники ее за ориентир держали, когда далеко от дома уходили, только для меня дорога была в иной стороне, как раз в противоположной. А я все стояла и думала, а зачем мне в тот город, почему бы по направлению этой звезды не податься? Вон светит как ярко, манит, подмигивает, точно и вправду верную дорогу указывает. Так и ступила с крыльца, один шаг сделала и второй…
  Огляделась кругом, сосны вековые возносятся в самое небо, снежно и холодно в лесу, правда я не замерзла пока, ведь шла все это время, точнее на лыжах летела. Теперь остановилась дух перевести и понять не могла, почему я посередь чащи, а не на дороге, в город ведущей. Развернуться бы.
  Только подумала о другой стороне, как сердце сдавило. Рукой ухватилась за грудь, утешить пытаясь, но не слушалось оно уговоров. Не желало туда, где город, поворачивать. Звезда его тянула, влекла необоримо. Только сейчас на ум пришло, что кабы не сестренка, не любовь моя к Снежинке, давно бы не выдержала, вот так побежала ночью туда, куда всей душой тянулась, куда заноза проклятая влекла.
  — Пропади ты пропадом! — прошептала, вытирая колючей рукавицей слезы. — Знала бы, какая это мука, лучше у того дерева осталась. — Не пойду я к тебе, ни за что не пойду.
  А перед глазами купец привороженный, и понимание, что дар мой не только для тепла годится. И если не знать, как владеть, то проклятьем взаправду стать может. Ради Снежки тогда нелегкий выбор сделала и повторила бы, коли пришлось, но сила эта непонятная теперь и саму меня пугала. Слухи слухами, а сработала она и жар в сердце зажечь сумела. Научил бы кто, помог. Ведь Он может.
  И откуда это знание в душе, откуда уверенность? Почему среди всех звезд на свет одной лишь пошла? Никак не могла объяснить, только чувствовала.
  
  — Красавец! До чего же хорош! Ну подари хотя бы этого, Бренн. У тебя снежных волков в услужении столько, сколько не у каждого конника лошадей в конюшнях.
  — Подарить? — сидевший на спине мощного зверя мужчина усмехнулся и мягко спрыгнул на землю. Ростом волк был по грудь взрослому человеку и скалился просто жутко, но мигом склонил голову, когда Бренн потянулся потрепать его между ушами. — Разве они вещи, чтобы я их дарил? Сперва укроти.
  — И рад бы, но они кроме тебя никому не даются!
  Раздосадованный Сизар наблюдал, как его войд проводит широкой ладонью по искрящейся серебристой шкуре, густой и пушистой. Очень уж хотел князь заполучить себе вместо коня такого зверя, а Бренн заладил: ‘Приручи’. Как их подчинить, если сама Стужа с опаской поглядывала на любимцев своего фаворита. Говорила, что они-то намного хуже ледяных духов, потому что дикие и не предсказать, что у звере на уме. Так и норовят то новое платье когтями порвать, то в роскошный богатый плащ зубами вцепиться.
  — Вот не зря тебе чародеи прозвище дали, когда ты в последний раз к ним на своем Эрхане выехал.
  — Что за прозвище? — Севрен, перепрыгнул через низкий забор, отделявшей ровное заснеженное поле, которое к крепости относилось, очутившись по ту его сторону. — Как еще одарили?
  — Снежным волком прозвали.
  — А подходит. Слышишь, Бренн, у вас по цвету даже шкура схожа.
  — Шкура? — войд рассмеялся, — вас послушать, так у меня скоро вместо рук лапы вырастут с когтями.
  — Если и дальше будешь на девок равнодушно смотреть, вконец оволчишься, — поддел его Сизар.
  — А ты мне на что? — вернул насмешку Бренн, — за двоих ведь справляешься.
  — А где и за троих, — со смехом вторил ему Севрен.
  — Справляться то дело нехитрое, хуже, когда девка весь разум выедает. Мне вон Северина уже прохода не дает. И если бы по мою душу, так из-за тебя она мучается, Бренн. К магии устойчива, в крепости прижилась, что тебе стоит ее поближе держать? Девка не против.
  Войд сложил на груди руки, окинул нахально улыбающегося князя насмешливым взглядом и ответил:
  — Не против, говоришь?
  — А то! Будто сам не знаешь, из-за тебя в крепости остается.
  — Смотрю советчик из тебя больно хороший, а свечку в другой раз не подержишь?
  Севрен покатился от хохота, а Сизар еще шире ухмыльнулся.
  — Я и там не удержусь, советы давать начну, а оно тебе надо?
  — Надо мне, чтобы нос везде не совал, больше времени воспитаннику своему уделял, не все на девок тратил.
  — Неужто не справляюсь? Малец уже научился вихри закручивать.
  — Вихри только Стуже на потеху, а вот Севрена крепыш твоего вчера на обе лопатки уложил. Ты, помнится, тогда в лесу зазнобе одной, заплутавшей, обратную дорогу найти помогал.
  Князь неожиданно вдруг смутился и опустил голову, а Бренн хлопнул по боку снежного волка, отпуская. Тот мигом взрыл мощными лапами снег и умчался в лес.
  — Эх! — досадливо молвил расстроенный Сизар, — ловкости, стало быть, не хватает. Прослежу, войд. Он у меня снежную науку крепко освоит, после будет от зубов отскакивать, и схватке поучим.
  — Поучи, но без бахвальства. А то больно он твою манеру перенимает.
  — Исправлюсь, — Сизар с покаянным видом пригладил растрепавшиеся кудри и повторил, — прослежу, войд.
  Бренн посмотрел на князя, который и правда расстроился за воспитанника, хотел добавить, что за собой бы еще последил, но неслышный иным вой снежных волков в самой чаще, отвлек его внимание.
  Повернув голову к лесу, мужчина всмотрелся в мерцание лунного снега, серебристого и волшебного, который подобно утолщенному стеклу играл изменчивым расстоянием, приближая, удаляя его по воле хозяина.
  А в следующий миг Сизара ледяным дуновением до костей пробрало. Только и успел ладони выставить, от снежного гнева закрываясь.
  — Ты приманил? — хоть и спокойно, но очень уж жутко прозвучал вопрос предводителя.
  — Кого приманил? — в первый миг князь растерялся.
  — Дурень ты, Сизар! Огню путь в ледяную крепость указал? — хоть и с меньшим гневом ответствовал Бренн, но от иной интонации в его словах стало князю совсем не по себе. Еще и стыд в душе заворочался.
  — Так я ничего не говорил…, — а столкнувшись с прямым проницательным взглядом, добавил, — напрямик. Разве только услышала ненароком.
  — Волки ее почуяли, — разволновался Севрен, — не будет вреда?
  — Без моего слова не тронут, — негромко ответил Бренн, — и на глаза не покажутся. Увести попробуют.
  — Как увести? Путь неблизкий выдержала, неужто…, — Сизар проглотил оставшиеся слова и принялся внимательно разглядывать снег под ногами.
  — А ты здесь стоять будешь. Если на уловки не поддастся и мимо не пройдет, встретишь.
  Снежный вихрь опал на лицо холодными снежинками, Севрен и Бренн исчезли, а Сизар попробовал было двинуться к чаще поближе, но ноги словно к земле приросли.
  — Вот же бездна огня! Приморозил! Да и ладно. Тут так тут встречать, не замерзну. А вообще я и не думал помогать и путь указывать. Так ведь не засчитается.
  
  Лес темный, холодный, неприветливый. Свет месяца сквозь ветви уже не пробивается и даже звезда из виду скрылась, а потому вовсе сумрачно в чаще. Казалось, будто впереди и позади мерцают злые зеленые огни, точно глаза невиданных чудовищ. И не передать, какой страх они на меня наводили, как сердце в пятки уходило, и, затаив дыхание, я сперва кралась вперед, а затем и вовсе побежала. Огни повсюду были, оттого и помчалась, ведь либо на месте замри и замерзни, либо двигайся куда-то. Вот я и сорвалась, продираясь сквозь ветви, тут уж все равно было, на звезду иду или еще куда, главное, умчаться подальше от чащи, от зеленых огней. Когда их впереди замечала, то мигом сворачивала и петляла, точно заяц по снегу, но после такое чувство возникло, словно по кругу бегу. Вот врезалась в веточку, а она уже сломана. Поняла, что так вовсе сгину в незнакомом лесу, и как бы ни боялась странных глаз, а напрямик следовать нужно. Вот тогда я зажмурилась и пошла, куда влекло, чутью внутреннему, в родном лесу воспитанному, доверилась. Ведь чтобы дочке охотника в чаще не затеряться, нужно следовать зову, который в каждом человеке сидит, но который не каждый слышит. Его взрастить в себе возможно, было бы желание. Так я и пошла напрямик, перестав отдаваться всецело страху.
  Времени сколько минуло, сама не помню, осознала лишь, что сил больше нет. Хотелось прислониться спиной хоть к какому-то дереву и не двигаться больше, заснуть, что замерзнуть. И еле передвигая непослушные ноги, я выползла все ж на поляну. Ровная, снежная, она далеко раскинулась, а в конце высился холм и на нем крепость. Настоящая такая крепость, даже под светом месяца хорошо различимая. А совсем от меня недалече стоял человек.
  Я потерла глаза рукавицами — стоит. Шаг сделала, два — стоит. Не пригрезился? А человек ли? Вон, точно статуя замер, и не шевелится. Я тихонечко, еле-еле лыжи передвигая, к нему стала подходить, а когда совсем дошла, глазам не поверила.
  — Что же ты медлила? — спросил снежный маг и вдруг разом встряхнулся. — Поспешить следовало, я тогда бы давно разморозился. — Что по лесу долго бродила? Звезда же вон она.
  И на небосвод кивнул, а звезда там ровно над крепостью светит.
  И чувство было, точно сплю. Все ощущаю, но никак не проснусь. Снились ведь прежде похожие сны, только в них другого человека встречала.
  — Там глаза светились, — стала видению объяснять, — гнали по кругу.
  — Это волки снежные, — он рукой махнул, будто само собой разумеется, — охранники наши. И не по кругу, а в обратную сторону теснили, а ты, видишь, упорная какая, все вперед стремилась, вот и вышло, что круг за кругом проходила. Молодец! Другая бы сразу обратно умчалась, а ты чувству доверилась.
  — Где это я?
  — Возле крепости ледяной, здесь снежные маги обучаются, не знала разве?
  Пожала плечами.
  — Идем, провожу, раз дошла. Я тебя здесь едва ли не всю ночь дожидаюсь.
  И улыбнулся широко, радостно. А я ведь еще не поверила, что не свалилась в снег где-то по дороге и не уснула. В общем, он рукой махнул, за собой зазывая, и я пошла. И так мы вместе все поле пересекли, а когда оказались у подножия холма, то из-за него уже край солнца показался. Быстро светало кругом, а в предрассветных сумерках снег яркими огнями заиграл, даже глазам больно стало. И снова я их потерла, а когда заново раскрыла, стояли у подножия люди. Но не так, словно они только спустились на меня поглядеть, а будто это я вдруг среди них очутилась и застала за разными делами. Вон неподалеку девица стройная со светлой косой ведра несла, тут же рядом мальчишка двенадцати зим тащил на спине какой-то тюк, а чуть подальше бородатый дядька ехал на настоящих санях и поднимался в гору, где ворота крепости виднелись.
  Я в удивлении на провожатого оглянулась, а он опять широко улыбнулся.
  — Увидала? И снова молодец. А все потому что дар у тебя есть. Неодаренным только поле да холм заметны будут. Крепость вряд ли углядят, а уж людей тем более. — И потом вдруг, приложив ладони ко рту, громко крикнул, — Бренн! Она сама нашла, я только следом ступал, ты увидел?
  — Увидел, — ровно сбоку прозвучало, а я так взметалась от неожиданности, что лыжей на лыжу наступила и едва не свалилась в сугроб. Сердце-то как зашлось от радости, голос узнав, и так легко мигом стало, так свободно дышать, как если бы с моей спины сняли целый тюк муки, тяжелый и к земле клонящий. Вот несла я его, несла, а после скинула и освободилась.
  Повернула голову, увидала Его.
  — Отыскала, — спросил. — И зачем?
  Спрашивает еще! Да хотя бы затем, что теперь занозы в груди не ощущала, затем, что в его присутствии тоска исчезла и стало мне бесконечно легко и радостно. Только говорить того я не решилась, смутилась ото всех этих чувств, а народ кругом уж прибывал. Выходили из крепости, ниже спускались, вокруг нас вставали послушать и на меня поглядеть. Я сразу себя среди них диковинкой ощутила. Были кругом лица с ясными глазами, белокожие, светловолосые, со всеми снежными оттенками кудрей, я ж со своей медовой копной точно огоньком гляделась, даже глаза холодной прозрачной красотой не блистали, а на кончиках темных ресниц не сверкали снежинки, и не вились морозные узоры ни по рукам, ни по щекам. На меня здесь не было похожих, хоть женщины и присутствовали. Их оказалось меньше, чем мужчин, и тоже смотрели с большим любопытством.
  — Так учиться же! — весело ответил за оробевшую меня провожатый. Я до сих пор его имя помнила, Сизаром звали.
  Оттого, что были среди всех знакомые лица, чуточку менее страшно становилось. Вон там за спинами прятался любопытный мальчишка, который хотел, чтобы я осталась сказки рассказывать, а рядом с тем, на кого во второй раз глаза поднять боялась, стоял сизоволосый Севрен.
  — Подсказки свои заканчивай, иначе обратно пойдешь, — не зло, скорее с насмешкой ответил Сизару снежноволосый великан.
  — Куда обратно? — возмутился тот.
  — На опушку, следующего ученика ждать.
  — Я лучше здесь тихонько постою, — очень быстро ответил Сизар, от волнения взлохматив платиновые кудри, и мигом притворился такой же ледяной статуей, какую я на поляне встретила.
  — Так зачем? — это уже снова меня спросили.
  — Я… — откашлялась, попутно храбрости набираясь, — из дома пошла за звездой. Даром владеть не умею.
  Люди кругом вдруг загомонили, принялись что-то обсуждать. В речи их я слышала фразы о том, что только одаренным крепость видна, а затем тут же шел протест, мол снежной магией наделенным, а не огненной. Кто-то опять же возражал, что чарам защитным разница неведома, и если будущий ученик сам дорогу нашел и про звезду догадался, то нельзя не взять. И вдруг громче всех прозвучало басовитое: ‘В этом случае только войду решать. Огненных чародеев среди нас отродясь не бывало’.
  И опять стало тихо кругом, а я на молчаливого Бренна посмотрела. Он стоял и слушал, как все вокруг волнуются и спорят, а теперь, когда на него взгляды устремились, он поглядел на меня.
  — Чтобы снежная сила иную приняла и не в качестве недруга, а обучения ради, спрошу плату с тебя. Согласишься, возьмусь учить, нет, так ступай обратно.
  Обратно?
  Это первое, что в голову пришло. Нет у меня дороги обратной. Разве только в город податься, только в какой он теперь стороне? Сама не знала, куда забрела. Дорогу из памяти словно отрезало. Шла, шла на звезду, после по темному лесу бежала, петляла, а затем с закрытыми глазами куда-то мчалась, пока на поляну не выскочила. И если по чести, не было у меня обратной дороги, я ведь только дышать начала.
  — Какую же плату в этот раз спросишь?
  Люди кругом загалдели, кто-то одобрительно, мол, смелая девка, кто-то с ехидцей, ишь какая выискалась, ведь чародейку не звали, не ждали, а ведет себя нагло. После опять утихомирились. Во всех разговорах ни разу не слышала я, чтобы кто-то решение предложил, видимо, только одно слово при входе в крепость вес имело. Вот и посмотрели они снова на Бренна, а он все это время пристально меня разглядывал и в глазах ледяных таилось что-то, непонятное такое, но не сулящее добра. Не знала, как это объяснить, но чувствовала, он меня пускать в ледяные владения свои не желал. Уж какой была причина, неведомо. То ли что чародейка, то ли иное. Ведь ни в какие времена лед с огнем не дружил, против природы то было, потому и разделялись всегда. Однако принял наконец Сердце Стужи решение и сделалось чувство, что не понравится оно мне, вот настолько выбор непростой поставит, что сама решусь обратно идти, да хотя бы к нелюбимой родне.
  — В оплату ночь с тебя спрошу, — он вымолвил.
  Меня сперва холодом, после жаром окатило после этих слов. И не меня одну. Неподалеку грохот раздался. Та девица стройная, что ведра несла, а после к толпе присоединилась, незваную гостью рассмотреть, оба ведра разом и уронила. Сизар нахмурился, руки на груди сложил и, кажется, хотел что-то сказать, но, думаю, и у него язык отнялся. Мне казалось, люди сейчас должны возмущенно зароптать, мол кто же такую плату спрашивает, а ничего подобного. Они не ценой поражены были, скорее тем, кто ее вздумал спрашивать. Я услышала, об этом шептаться начали. Если бы в нашей деревне дело было, там в первую очередь внимание обратили на требование само, после бы косо на девку поглядели, ишь какая, не зря видать именно ей предложение делают, никак расстаралась, совратила. А вот здесь слова такие восприняли будто нормально с чародейки ночь требовать, будто огнем и теплом платить ледяному истукану в самый раз.
  А он и был истукан! Потому что не шелохнулся от ответного моего взгляда, а должно было кипятком ошпарить, сразу все мысли подобные из головы выветрить. Я бы еще на поцелуй согласилась, могла бы даже каждый урок тем оплачивать, но чтобы так сразу собой…
  А потом дошло. Нарочно при всех разговор этот завел. Не оскорбить собирался, нет, напрочь охоту в сторону крепости глядеть из моей головы выветрить надумал. Он меня знал, он понимал, что не приму, не соглашусь. За ради себя через собственные же представления о чести девичьей не перешагну. Ради Снежинки смогла, ради единственного человечка на белом свете, кто любил, я ничего не пожалела бы, все отдать была готова, а вот для собственной выгоды — нет.
  — Ну чего молчишь? Отвечай, мне в крепость идти, перину взбивать?
  Издевался! Ух, издевался же! На все больные мозоли разом давил, а народ уж отошел, мужчины посмеиваться начали, между собой поговаривать, что без перины бы обойтись, девка-огонь ведь и поджечь может. Ты там, Бренн, поосторожнее, может лучше все снегом выстелить.
  И меня злость взяла.
  — Рановато взбивать, утро едва забрезжило. Или и утра достанет?
  Усмехнулся. И спокойно, но с таким выражением произнес: ‘Перину взбить, чтоб отлежалась. Ведь всю ночь прошу, чародейка’, — что кровь к щекам прилила.
  Я сказывала уже, всегда колючкой была, а сейчас от смущения слова никак не подбирались. Провела ладонью по волосам растрепавшимся, пригладила, с духом собираясь. Там позади лес высился, сейчас шаг назад сделаю, и исчезнет для меня крепость. Думаю, навсегда исчезнет, такой, как Он, больше шанса отыскать ее не даст. А мне куда-то пойти следует, и захотелось даже сказать: ‘К городу перенесешь?’ Но как же жалко это все со стороны смотрелось. Пришла, отыскала и теперь: ‘Простите, побеспокоила, я лучше обратно пойду’. А хуже всего даже не отступить, а проиграть в этой битве с ним, всю душу мне вымотавшим, сдаться раз и навсегда, даже не поборовшись за себя.
  Он увидел мои глаза и прищурился, теперь вовсе без смеха и совсем негромко спросил:
  — Приняла решение?
  А я ответила, сперва тоже тихо, а потом громче, чтобы все услышали.
  — Оплачу! Оплачу ту цену, что за науку назначил. Но прежде научи, потому как знать хочу, с чего непомерную стоимость требуешь.
  Вот так пускай и будет. Как дальше пойдет, кому ведомо? Может, вовсе не придется платить, посмотрим еще, чему научит.
  Народ в моем ответе все услышал, о чем сказать хотела. Снова загалдели, зашумели, смешки и подначки посыпались с рассуждениями вперемешку.
  — Артачится девка, думает, будто плата непомерная.
  — Другие и рады мечтать, а ей сперва обучение подавай.
  — Высоко себя ценит.
  — А дар-то позволит всему научиться или даже до серединки не дотянет?
  А потом стихло все. Резко так. Просто Бренн руку поднял.
  — Условие озвучено, решение принято.
  Опустил ладонь и не стало крепости, исчезли люди. Позади все также высился лес, впереди холм снежный. Остались только я да Он.
  Посмотрела удивленно, а маг головой качнул, отчего волосы его снежные заискрили точно так, как снег под ногами. Солнышко как раз на нужную высоту взобралось, мир раскрасило радостным теплом и даже снег заставило играть всеми цветами.
  — И снова неверный выбор делаешь, но в этот раз только тебе за него платить. Никто более не поможет.
  Я рот раскрыла, опровергнуть, мол, когда я неверно поступала? Когда защиты от духа просила или тепло на занозу меняла? А потом вдруг как-то вспомнилось о купце, о том, что дар применила и пошла против совести. Но разве мог он об этом узнать? Уж Сердце Стужи в то утро за забором не стоял, не видел, как неслась я через весь двор, чтобы купец на месте не прибил. А он мог, в тот момент точно мог. Ведь при всех посмела руку поднять, по лицу ударила. Ведь сама понимала, нельзя, но обида тогда задушила. Люди бы после сказали, заслужила. Муж на то и муж, чтобы судьбу жены решать. Не угодила и сама виновата. Не зря ведь хоть следом бежали и образумить пытались, но задержать никто попытки не сделал, даже Адриан и тот на крыльце своем замер, глядя на меня будто с отчаяньем. Если бы не ступеньки… а боги с ними, со ступеньками! Говорят, в городе иначе дела обстоят, а у нас в деревне далекой, среди лесов укрытой, в которой каждый второй охотником рождается, старые порядки буйным цветом цвели.
  В общем, так и не спросила ничего. Едва надумала заговорить, обнаружила, что нет его рядом. Ветерок легкий гонит поземку по полю, солнышко еще радостней светит, а тихо кругом.
  Заволновалась тогда, огляделась в растерянности, но всерьез испугаться не успела, снежный ветерок тут же на ухо шепнул: ‘Вход сама ищи, теперь провожатых не будет’.

Глава 7. О ледяной крепости

  — Как думаешь, найдет вход или нет? — оба снежных князя прилипли к забору и все высматривали что-то по ту его сторону.
  — Найти проще, крепость-то она увидела. Едва ли теперь от пригорка снова к лесу повернет. Зато войти сложнее. А ну как не пропустит ее наша ледяная сила?
  — И что ему стоило ее провести? Он здесь хозяин, ему сила, как верный пес, повинуется.
  — Единожды проведу, а дальше как быть? — Голос за спиной заставил обоих врезаться от неожиданности лбом в забор. — Каждый раз потом выводить, заводить?
  — Бренн, — Сизар потер ушибленный лоб, — что тебе стоило иную плату спросить?
  Войд изломил насмешливо бровь:
  — А не я ли того гляди в волка обращусь без женской ласки?
  — Какая же ласка от девчонки? Видать по ней, неопытная совсем, неумелая.
  — Умение и опыт с наукой приходят. Каждая ли сразу умеет?
  Севрен стоял и с трудом сдерживал смех, но Сизара ничто не могло унять.
  — Она от простых слов смутилась, язык проглотила, а на ложе совсем устыдится и растеряется.
  — Стыд — дело нажитое, любовь же вовсе иное, желание любой стыд растворит.
  — Но ведь плату когда спросишь! Обучение не день и не два длится. Глядишь, и влюбится девчонка в кого-то здесь, в крепости. Неужто силой возьмешь? Не возьмешь ведь. Вот так и выйдет, что впустую оплата пропадет, сила взбунтуется.
  — А ты чего предлагаешь-то в оплату? — не выдержал этих разглагольствований Севрен, и уже обращаясь к Бренну, — ведь так вдохновенно вещает, что скоро сам лед убедит.
  — Я бы ее завел, обогрел, не пугал, сразу бы к испытаниям не вынуждал. Пусть освоится здесь, приглядится, успокоится, ну а после к остальному приступать. За это время и плату хорошенько обдумать можно. Такую, чтобы соразмерно, чтобы после не пришлось всем худо.
  — Вот был бы ты в крепости хозяин, Сизар, — с усмешкой ответил ему войд, — одни бы девки по двору ходили. Все обогретые и успокоенные. Но пока здесь я решаю, испытания каждый маг, силой наделенный, проходить будет. И награду, как и дань, мне принимать и мне вносить. Потому не чеши языком понапрасну. А вот если войдет чародейка в крепость, то сам здесь все ей покажешь да расскажешь.
  
  На холм я взошла, а крепости нет. Думала, как заберусь, так и появится, а не тут-то было. Пространство передо мной большое, пологое, с высоты хорошо лес видать и поле широкое. Вытянула перед собой руки, но воздух как воздух, холодный и морозом щиплет. Не помни я, как тогда с Сердцем Стужи за братьями наблюдала, может, поверила бы, что нет здесь ничего, а крепость в ином месте теперь находится. Только раз сказал, вход отыскать, значит никуда он ее не уносил. Здесь стоит и ледяной завесой закрыта.
  И решила тогда вперед пойти, руки вытянула, чтобы не врезаться. Иду, иду, и какая же там завеса, если снизу крепость огромной казалась, а я почти до середины холма дошла и так в стену и не уперлась?
  Как магия его работает? Сжимает она ему пространство, что ли? Ведь через него он шагать умеет. Глупо, стало быть, надеяться вот так запросто отыскать, увидеть надо или поверить, что вижу. Когда смотришь на что-то, не сомневаешься ведь, что оно существует, а меня сейчас именно сомнения разобрали. И люди здесь есть, только услышать не могу. Опять думать начала, будто привиделось многое.
  А ведь как я вышла к полю? Глазам поверив, бежала бы прочь, но я их закрыла и чутью огненному отдалась. Оно иную магию лучше меня ощущает. Ну, была не была.
  Зажмурилась, представила, что вот она, крепость, забором окруженная, как снизу мне виделось, бревна толстые, круглые, одно к одному плотно пригнаны и все белоснежные, заиндевевшие до самой сердцевины. В ладонях даже закололо. Холод, снег, эх, растопить бы. Прислушалась к себе, чувствую ли? Да. Не одна, не в пустоте стою. Здесь оно все. И шагнула я резко вперед, и налетела на холодное дерево, лбом точно в бревно стукнулась.
  Ух! Потерла шишку ладонью, но удержалась и глаза не открыла. Раз здесь забор, то теперь ворота отыскать надо. На вид мощные, крепкие, наверняка не с одним засовом изнутри. Но в эту пору они уже были открыты, надо только вдоль забора идти. Пошла, ведя ладонью по кругу, перескакивая пальцами с бревна на бревно, а потом провалилась рука в пустоту. Точно вход? Не обманулась? Глаза не открыть, тогда все исчезнуть может. Значит, въяве не оценить, что за пустота, но если не ворота, то калитка, не зазор же между бревнами в самом деле.
  Хорошо, раз отыскала, стало быть шагать вперед нужно. А в душе словно протест. И опять бы не поняла, в чем тут дело, не напомни он мне другое чувство, в первый раз испытанное, когда мужской голос спросил: ‘Очнулась’. Вот тогда в душе жар всколыхнулся. Враг не враг, а иной. Не такой как я, совсем противоположный. Будет удар от него или нет, а упредить следует. Как тогда кинулась, сама не ведая, что творю. И сейчас во мне сила взыграла. Она ощутила, что воздух висит плотной упругой пеленой, через такую шагать, как через вязкий и густой туман, как через гладь воды проходить. Таким не дышать, сквозь такой продираться, точно сквозь кустарник лесной. Еще и холодный он был.
  Но я снова шагнула. Чего бояться, чего терять? Охватило меня со всех сторон, поймало в объятия и сдавило. Холодом, льдом, морозом. Щипало, кололо, жалило, и тут бы отступить, вырваться и назад отпрыгнуть, а я ломилась, как сквозь снежный лес, продиралась вперед, склонив голову, закрыв ладонями лицо, слезы ощущая в глазах, точно от стылого ветра, и шанса не имея этот колючий воздух вдохнуть. А чужая сила мою как собака обнюхивала. Злой сторожевой пес. Стоишь перед таким, замерев, ждёшь, оскалится или хвостом махнет. А она тихонько забиралась в тело, плелась, вилась, с теплом моим смешивалась, а потом как толчок, удар по сердцу. И с закрытыми глазами, перед которыми темнота одна, рывком я выдрала тело из густой снежной пелены и упала.
  Лежу. А подо мной твердь. Воздух обычный, грудь его сама вдохнула, я до сих пор боялась. Еще голоса и свет, солнечный теплый свет, он мне голову грел, потому что шапка отлетела куда-то, а коса на снег выпала и пушилась по нему медовой змейкой. Теплое на холодном, ну точно не к месту, зато красиво. Также красиво, как солнечные лучи на заледеневшем насте, когда искорки разноцветные светиться начинают.
  Дышу, уперев лоб в стиснутые кулаки, и не вздрагиваю, когда за плечи крепко берут и поднимают. Сперва не вздрагиваю, а потом начинают зубы стучать, друг о дружку колотиться, а холод из тела стремительно утекает. Прижалась лбом снова к чему-то твердому, надежному, и не важно совсем, кто поднял и на ногах удерживал, потому что отогревалась и это было главнее.
  — Прошла! — и сзади по спине радостно хлопнули.
  — Молодец, — сбоку сказали.
  И руки, меня укрывшие, разжались, выпустили, а я устояла.
  — Теперь глаза открывай, — Бренн сказал.
  Я открыла. Вошла и правда вошла. Через ворота. Вот они, позади как раз. И калитка рядом, но закрытая еще. А за воротами и склон, и поле, и лес. И красиво очень, снежно вокруг, и небо синее-синее, а в нем золотое солнце сияет. И улыбается, тепло свое дарит. Я ему в ответ улыбнулась, а мне на голову уже шапку водрузили, снова по спине радостно хлопнули.
  — Подморозила малость защита, сережки тебе и украшения подарила.
  Я взглянула на Севрена, он, смеясь, на полушубок мой указывал, а на нем и правда снежные узоры вились, я за уши взялась, а там льдинки повисли. Сколола хрупкий ледок, стряхнула снежную крошку, а потом додумалась до одной мысли, даже отряхиваться перестала.
  — И насмерть могло заморозить?
  — Бренн бы не допустил, — Севрен очень решительно ответил. А я в сторону молчаливого Сердца Стужи взгляд кинула. Выразительный такой взгляд, говорящий без слов: ‘Ну и испытания у тебя!’, — а он на него не ответил. Стоял, отвернувшись, смотрел с пригорка на лес. Будто нет меня здесь и не я минуту назад целую жизнь через обычные дубовые ворота продиралась, еле прошла.
  — Ну что стоять, время терять? — меня радостно обхватили за плечи, потискали и крепко прижали к боку, — пошли, зазноба моя, с крепостью познакомлю. Расскажу, что да как. Ты за ночь в лесу не умаялась, хочешь, на руках понесу?
  Счастливый Сизар меня едва ли не душил в объятиях.
  — И сама я дойду, так даже вернее будет, — потому как задавит ведь хваткой своей медвежьей. — А уроки как же, наука? — я на Бренна снова поглядела и он изволил даже ответить. Полуобернулся и рукой махнул равнодушно.
  — Обживайся. Завтра наука. Как рассвет на горизонте займется, сюда выходи, — и снова отвернулся, а к нему уже кто-то подошел. Ведь кругом по-прежнему много людей было и на меня большинство смотрело, но без злобы, скорее одобрительно так.
  — Вон там жить будешь, — заявил Сизар, показав на дом в отдалении, — там у нас женщины отдельно от мужчин обитают, свое женское царство устроили. Днем внутри прохлаждаются, по ночам в мужских постелях согреваются.
  — Пустомеля! — Сизара огрел по макушке метко брошенный снежок, а пока он оборачивался возмущенно, с другой стороны от меня неслышно явился Севрен. — Не слушай его, у нас тут все по желанию и добровольно, а греются больше в мужниных постелях. Много таких, кто жен в крепость привел, иных женщин тут Стужа не терпит за редким исключением.
  — Ты чего тут?
  — Рассказы твои исправлять и к правде сводить. А то как нагородишь глупостей, чародейка и поверит. К своей выгоде развернешь, а ей краснеть.
  — Бренн приставил соглядатая?
  — Он велел ей основы объяснить, как все у нас, да по ту сторону черты налажено, и о законах магических. Наставником по этой части назначил. Чтобы доходчиво истолковал я, как мир вокруг ее деревни устроен. Так что ты свою работу выполняй, а я со своей попутно справляться буду.
  
  У меня появилась издательская обложка к «Гимназии Царима», разместила в своей группе ВК, что думаете?
Инна

Спасибо большое за продку!!ух,справилась …а Сизар уже активно начал обхаживать чародейку… прям так понравилась или от Стужи больше сбежать с её помощью хочет… спасибо огромное!! очень нравится читать, наслаждаюсь каждым кусочком))))))

Марьяна Сурикова

А может там и то и другое, так понравилась, что обхаживает, оттого и надеется, что Стужу переиграет с ее помощью.

Юлия

Добрый день, Марьяна! А можно узнать что произошло с Линет сом почему вы пропали а мы так ждали продолжения?! И главное раз и пустота и ни кто ни чего не говорит. Очень ждём испытания и кто кого переиграет стужа или веснуша.

Марьяна Сурикова

Эх, и как тут объяснить? Это был авторский нервный срыв, после которого утащила книгу сюда и сижу тихонько, пишу понемножку.

Инна

а третье испытание будет предлагать? чтоб уже точно Весса доказала что учится хочет… спасибо большое!!

Марьяна Сурикова

А третье начнется с обучением вместе ))

Виктория

Чудно у них там все. Сперва волками пугали, по звезде вон иди, догадайся сама — куда, потом отплати ночкой с местным ректором, и даже если согласилась, все равно вход сама ищи. Ну хамство чистой воды, ей богу) щас ещё без перины останется)

Марьяна Сурикова

А ночкой отплати, чтобы не согласилась, развернулась и ушла, а она взяла и согласилась. А вот с перинами в крепости проблема. ))

Инна

спасибо большое за продолжение!!опять издевается, ведь уже дошла…и Стужа точно не простит как узнает, а она узнает.. мстить будет или он специально и её провоцирует? … а ещё Северина которой он отказал… а ведь Яр увидел что ледяное сердце дало трещину, может после ночи вообще растает

Марьяна Сурикова

Стужа точно захочет избавиться от такой чародейки раз и навсегда.

Сандра Саар

Так что ей вдове уже пугаться, терять особо нечего. Деревенские предрассудки остались позади коль к снежным чародеем подалась.. Бренну бы опасаться надо, после ночи с огнём льдом оставаться сложно будет, сердечко то растопится, а вот Стужа, узнав о Вессе, захочет погубить огненную чародейку… Вот и сойдутся лёд и пламя, как и в любви, так и в борьбе.

Марьяна Сурикова

Ей больше стыдно, чем страшно в этот раз )) вот так при всех согласиться, предрассудки ведь и в ней сидят. Совестно, что люди скажут, себя в качестве оплаты приносит. А ему да, подумать надо, брать плату или не стоит =)

Инна

специально решил напугать, только испугать Вессу сложно теперь после купца… наверно согласится… только как он отреагирует, что не первый и ведь ещё больше в себя влюбит… и как ей после этого жить здесь будет? Спасибо большое за проду!

Марьяна Сурикова

Ну и так же противен, как купец, точно не будет. Ведь тянет к нему, там ощущения совсем иные должны быть. Думаю, ему в целом не так важно первенство в подобном вопросе. Это больше деревенские предрассудки.

Инна

Так может на это рассчитывает, на предрассудки, и он её на слабо берет?

Марьяна Сурикова

Определенно, но платить все равно придется, если согласие даст.

Инна

Весса уже добралась… да, никто её здесь не ждёт и не рад, но ведь она привыкла дома… удачи ей, чтобы избежать ловушек… сил и терпения Вессе… оно ей понадобится… тоска и заноза в сердце это жуткая боль для неё, но может если с даром научится обращаться, то спасётся… Спасибо большое за продку!! Очень интересно и очень жду что дальше

Марьяна Сурикова

Конечно не ждут и даже не звали обратно и не оставляли в крепости, домой отнесли, шанс на другую жизнь дали.

Сандра Саар

Очень интерессная книга! Жаль, что Весса пожертвовала своей честью, чтобы спасти сестру…

Марьяна Сурикова

А иначе сестру бы погубили.

Виктория

Ох, как сложно читать на этом сайте… Понятно, что хочется собственный сайт развить, но это очень сложно. Читатели привыкли к площадкам-посредникам, где сразу можно читать нескольких авторов. Вы теряете огромную аудиторию!
История очень интересная, жду, когда уже встретятся наши герои) грустно за героиню, очень у нее все печально.

Марьяна Сурикова

Для развития сайта я бы оставила ознакомительные повсюду и написала, что вот там читать. А так просто перенесла пока сюда, мне проще писать эту историю, когда отзываются те, кому правда она интересна, кто ее такой воспринимает и не просит от меня что-то изменить. Знаю, что много читателей потеряно, с другой стороны, имею возможность писать спокойно. А дальше будет видно, выкладывать снова на общих площадках или нет.

Виктория

Понятно! Ну, буду надеяться, что вы сможете преодолеть все препятствия в написании и таки вернете книгу на литнет)
я бы и тут читала, роман мне нравится очень, просто здесь механизм прокрутки экрана очень неудобный. текст не открывается на всю страницу и «расползается». Может, это можно будет поправить однажды

Марьяна Сурикова

Не до конца поняла, как он расползается? Хотела этот вопрос админу написать. На сайте предусмотрена мобильная и ПК версия для чтения, а также автозапоминание места, где вы остановились в прошлый раз (если телефон не перезагружаете). Как у вас все отображается?

Инна

понятно, что любовь Снежки была тем якорем что её держала от побега а теперь тоска только к Бренну тянет… ведь оправдание себе ищет, почему именно к нему надо идти… и ещё такое впечатление что Сизар очень завидует Бренну… спасибо большее продолжение!! хочется читать и читать…

Марьяна Сурикова

Есть такое )). Но это не злая зависть, дурные намерения Бренн давно бы раскусил. Большое спасибо за ваши комментарии каждый день =}

Ольга

Привет)
Прочитала продолжение без остановки… страшно стало, когда Весса за купца все же замуж вышла, да вон оно как получилось…вроде бы и от мужика избавилась, а злые языки все равно все испортили…
Страшно за нее… вновь одинокой стала…
Спасибо, Марьяна)))
Очень интересно и переживательно))

Марьяна Сурикова

Видишь, для сестры это все сделала, не могла принять мужа подобного для Снежинки.

Ольга

Доброго дня!
Спасибо за продолжение)))
Все же пошла к нему девушка)))

Марьяна Сурикова

Привет, ага, не выдержала

Ольга

Доброго времени суток))
Благодарю за продолжение)))
Все же осталась она у них))

Инна

а мачеха будет думаю рада, теперь Снежка богатая невеста, и они теперь богаты, так что благодарна должна быть куда направится к Бренну или все таки на юг? бежать бы подальше ей, Стужа ревнива и точно уничтожит… и ей учителя бы найти… спасибо большое за продолжение!!

Марьяна Сурикова

На юг бежать невозможно, у нее банально ни средств, ни заступников, а дорога ого-го какая, к тому же кому она там нужна? Все та же бесприданница без имени.

Таня

Невероятный язык! Очень сочно написано, оторваться невозможно) Завораживает, пусть и немного жутко. Спасибо, что не смакуете неприятные сцены и красочно описываете приятные;) Вдохновения!

Марьяна Сурикова

Здравствуйте, спасибо большое, я не люблю останавливаться на не самых радостных моментах, есть даже места в собственных книгах, которые не слишком люблю, но иногда сама книга и герои диктуют, что писать и как их жизнь складывается.

Инна

Марьяна очень жду продолжения!!! история захватила и заворожила!!! Вдохновения вам и вашему музу здоровья!!!

Марьяна Сурикова

Большое спасибо =) он от поддержки всегда вдохновляется

Инна

Подставилась и спасла любимую сестру, жестоко конечно, но Снежку бы он уничтожил и её душу… а что дальше… и встретятся ли ещё со Снежкой… Спасибо за продолжение!!!

Марьяна Сурикова

Жестоко вышло? Просто ведь и она не самый правильный поступок совершила, она на чужую судьбу и выбор повлияла.

Инна

да это так,но чтобы было бы со Снежкой у этот купца,самодовольного гада, ведь он бы вылепил то что хочет, и убил свет, нежность и душу девочки, а ещё не факт что родители бы не продали Вессу ему и пока не подросла сестра была бы она наложницей… у неё был единственный шанс спасти любимого человека и она им воспользовалась..взяла грех на душу, это конечно её не оправдывает, но ведь кто бы услышал маленькую девочку, что дядя плохой и она с ним ехать не хочет…

Марьяна Сурикова

Да вы все правильно сказали, ее мотив, безусловно, понятен. И поскольку Снежка единственное существо во всем мире, которое она любит, которое платит такой же бескорыстной любовью, то и ради сестры Весса на все готова. Эта любовь даже боролась в ней с ледяной занозой и мощной тоской, которая звала последовать туда, куда звезда указывает.

Оставить комментарий

Все поля обязательны для заполнения.